Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Рассказы на сайте «Русские традиции»

Казачий венок

вкл. . Опубликовано в Рассказы

Еще пятнадцать минут назад я и предположить не мог, что этот свой венок начну с рассказа о козлах-провокаторах... С чего бы вдруг? Какой смысл?
Но логика, пожалуй, тут есть.

Мысль о венке, совершенно, казалось бы, неожиданная, так остро в сердце отозвалась, так меня стремительно вдохновила, что в это утро я вновь стал ощущать еле различимые голоса с горних высот. Такое когда-то уже было со мной: дуновение духа коснулось так ощутимо, что ознобило затылок — словно прилетевшим из давних лет ветерком.
Один в доме, ходил по комнате, замирал и прислушивался. Иногда эти голоса становились слышней, звучали строго и наставительно, но скоро истончались и сходили на нет, будто далекие журавлиные клики... Живое курлыканье небесных странников мы слышим чаще, чем сокровенные голоса бесплотных предков сущей на Небесах Святой Руси. Что делать — так огрубели.

Примерно то же и тут: вместо осужденья греха иудина между прочим, как бы походя, говорим теперь о козлах-провокаторах — так же, как лет тридцать тому рассказывал мне о них на Кубани случайный попутчик, боец с армавирского мясокомбината: «Он, сучий потрох, этот козел, умнее нас с тобой... Вот служит нормально, служит— водит баранов как заводной. Исправно, веришь, — как будто бумагу какую подписал. А потом заедаться начинает... Нет, чтобы сразу завести их в узкий проход, откуда уже одна дорога — на крюк, начнет вроде играться, пускать их по кругу, а то еще загородит задом проход, рога выставит: вот я, мол, вам!.. Вы куда? Неужели под нож не терпится?.. Как человек, веришь! Поглядишь-поглядишь: как на себя в плохое зеркало... Потом решишь: ну, хватит!

Пора козлу напомнить, зачем его на комбинате держат. Перед самым крюком там есть такая калиточка, через которую он каждый раз вбок уходит, так вот закроешь ее, засов задвинешь. Он по привычке — раз туда!.. Не-ет, друг ситцевый. Не тут-то было!.. Овечки сзади напирают, из прохода его выталкивают, и тут ты его первого на крюк — цап! Не за нижнюю челюсть, правда, а за ошейник... как он тут начинает противно орать!.. Изо всех дыр льет и падает, вот-вот со страху сдохнет. Тогда его тельферком спускают вниз, крючок отцепят и — пинкаря!.. Давай, чтоб твоего здесь и духу козлиного не было!.. В тенечке где-нибудь, в затишке упадет да так же тогда жалобно мекает... Ребята подойдут — кто прямо из бутыльца ему грамульку. Из горла — в горло: чтобы расслабился. Кто потом сигаретку зажмет и в зубы сунет — чтоб кайф поймал. После такого испытания!.. Лежит — отмякает. И, ты знаешь, назавтра — как молодой. Снова как заводной: все понял!»

Может, надо было об этом сказать, чтобы потом не возвращаться?.. И нигде даже еле уловимым намеком никого потом не обидеть?..

Но что есть, то есть: тень Иуды витает над собранием людей, которые объявили себя нынче казачеством... прислушивайся, казак! Всматривайся.
И думай, думай!.. Соображай, как быть.
Если ты, и в самом деле, — к а з а к.

1.

Ранней весной девяностого года, шесть лет, выходит, назад, я, бывший тогда атаманом Московского землячества казаков, сидел в прохладном, с толстыми стенами помещеньице старинного Братского корпуса на Варварке, сбоку от гостиницы «Россия» и совсем рядышком с Красной площадью, сидел и страдал. Как раз из-за этого, так остро ощущаемого мною тогда несоответствия между Небесным и земным...

Это правда: всякое утро, задолго до поставленного на пять будильника, я просыпался оттого, что где-то совсем недалеко, будто совсем рядом, тихонько пофыркивали кони, легонько тренькала сбруя, слышался нетерпеливый перестук копыт... а я сплю?! Все это потом потихоньку прорывалось сквозь ежедневные заботы и торопливые утренние сборы, сквозь лихорадочное писание бумаг — неизвестно кому в неизвестно какие инстанции — с просьбой хоть чем-либо помочь казакам, а когда я вставал из-за стола и поглядывал на часы — мол, успеваю? — где-то невдалеке, может, на стадионе «Автомобилист» или чуточку дальше, за фабрикой «Свобода», раздавалось такое нетерпеливое ржанье, что его попросту нельзя было не расслышать.

Невидимое каре всадников — иногда из второго комплекта Хоперского полка, к которому приписаны были мои предки, а иногда — и не кубанцев вовсе, не кубанцбв, а как бы вообще — русских воинов — ожидало меня у подъезда, и на ступеньках я расправлял плечи и голову приподнимал: спаси, Господи! Как славно, что все вы — со мной, а я — с вами!

В рядах их происходило некое явно радостное, но сдержанное, как бы даже нарочно строгое движение, и тут мы на время расходились: я потом спускался в метро, а они отправлялись мне вслед небесным своим путем, — во всяком случае, когда я подходил к какому-нибудь Большому дому, они давно уже были возле него... Сперва я благодарно поднимал руку, опять подтверждая нашу невидимую связь, а потом решительно отворял дверь, непременно говоря про себя прабабушкино: «Стены ваши, верх — мой, все в этой хате повторяйте за мной!» И повторяли в общем-то: с предварительными долгими расспросами, с удивлением и с сомнением... Иногда попадались люди, не желавшие ничего понимать, я уже готов был опустить голову либо и вовсе — встать, чтобы уйти, но тут вдруг за окном, которого не достигали шумы с улицы, явственно слышалось, как переминались кони и поправлялись в седлах всадники: они с надеждою ждали!

Что касается Варварки, то сюда сопровождал меня не строгий конвой, а как бы некая разудалая братия — то веселая и с гармошкой, а то вдруг — ну, до того печальная!.. Может, буденовцы?.. Может, шкуровцы? Из моих как раз родных мест.

Но печалиться было отчего.

Само собою, что все тогда я мерил на свой станичный аршин. Отрадненский казак Сергей Данилович Мастепанов, по причине большой тяги к знаниям отбухавший десятку в «Утхпечлаге», выучивший там — было у кого, было! — пять иностранных языков и ставший к той поре, о которой речь, крупнейшим в мире специа-листом-паремиологом, то есть, попросту говоря, знатоком поговорок, за одну из которых — «Хорошо в коммуне жить: один робить, два лежить!» — ему, собственно, статью и «пришили», — так вот, Сергей Данилович как-то рассказывал об одном своем родственнике, которого станица отправляла в конвой императрицы Александры... Атаман сам отвез его в Баталпашинск, в отдел, там выбор одобрили, одобрили потом в Ставрополе, в Екатеринодаре, в Петербурге — и сила, мол, и стать, и лицом красавец, — но вот дошло до Царского Села, где полк квартировал... Оттуда молодой казак вдруг вернулся в большом смущении и долго потом отмалчивался, стыдясь причины, по которой его забраковали... Не так скоро удалось наконец разговорить станичника, и тут все узнали скрываемую им страшную тайну: в е р х н я я губа толстовата!

По странному стечению обстоятельств на Варварке тоже теперь сидели мальчишки, на погонах у которых были вышиты две магические буквы — И А, императрица Александра, — и приходили к ним такие же, как сами они, худосочные городские цветки, у которых — кроме каким-то, может быть, чудом сохранившейся относительно нормальной верхней губы — ничего иного нормального не было...

Заходили, правда, и записные здоровяки, со стальными глазами крепаки — эти сами предлагали помощь, сулили золотые горы, предлагали либо деньги на оружие, либо подмосковную базу для занятия рукопашным боем: испытывали. Дураков искали... Но много было удивительных, как из потустороннего мира, странных и счастливых звонков, много неожиданных и, на первый взгляд, ну совершенно невероятных для прагматического нашего времени приходов удивительных посетителей, после визита которых открывалась вдруг такая дальняя даль!..
Но ведь как раз об этом и говорим: об этой разнице.

Как человек с достаточно развитой самоиронией, в утешенье себе я придумал тогда много колких словечек, которые против казаков потом были недоброжелателями использованы — как собственное, видите ли, открытие. Но я-то хорошо знаю, откуда тогда пошло и «асфальтовое казачество», и «монархия без царя в голове», и «господа столишники» — вместо традиционных станичников...

Конечно, во многом это была некая пародия на «Каменного гостя», вариант фарса: «Ты звал меня, атаман, — я пришел!» Но тут уж ничего не поделаешь. Кроме общемосковского полигона, по которому туда-сюда неслись эти шары перекати-поля, выбирая, к какому казачеству приткнуться, — сегодня он — терский, а завтра — уже амурский, потому что это проверить куда сложней — дома у нас был как бы небольшой опытный участочек, этакая семейная лаборатория...

Сыновья дружно разобрали все, какие были у меня, якобы казачьи причиндалы, собранные мной когда-то в родном Предгорье: один быстренько присвоил якобы нагайку — на самом деле это был мирный пастушеский кнут, другой — бутафорский кинжал, висевший некогда на поясе у какого-нибудь лихого плясуна из осетинского ансамбля «Иристон», — его мне подарил давний дружок Жора Черчесов, бывший когда-то в Осетии министром культуры... Бурку, на которой я, бывало, валялся с кипой газет под яблонькой в подмосковном Кабякове, они никак не могли поделить, и я однажды сказал им: «У вас одна бурка на двоих... Знаете вы поэтому — кто?.. По л у бурки!» Обидели-и-ись! Потом наконец старший заимел собственную: «Вот, батя, теперь у нас у каждого — своя!» — «Каждый при своей, — согласился я. — Теперь вы, можно сказать, — полные прибурки!»

Однажды старший, служивший тогда в Толбине под Подольском, появился дома в Москве и, похохатывая, стал рассказывать, как бурка, и в самом деле, спасла его. При полном, значит, казачьем параде, дело было зимой, он приехал на армейский вещевой склад, но там ему чего-то накануне обещанного не выдали, обидели, одним словом, и тогда он — прямым ходом в штаб военного округа... «Пропустили, — рассказывал, — по моему капитанскому удостоверению, иду я по коридору, и один встречный офицер — пальцем возле виска — гуси, мол, полетели? — второй нарочно в сторонку отступил: «О-у!.. Наши пришли?!» И вдруг передо мной — генерал-полковник... чуть я, батя, на него не наткнулся. Стал руки в боки, ка-ак гаркнет на меня: «Т-ты кто таков?!» Отвечаю: «Кубанский казак, товарищ генерал-полковник!» — «Ты?! — кричит. — Кубанский казак?.. Ну-ка, пойдем со мной!» Схватил у запястья, дернул — чуть руку не оторвал. Притащил к себе в кабинет и ка-ак швырнет в угол!.. Если бы не бурка — я бы разбился. Но сперва она зацепилась за угол стола, а потом помогла в углу мягко опуститься... Пока я там оправлялся, генерал одну за другой жал кнопки на селекторном телефоне: «Зайди ко мне!», «Ко мне срочно!», «Будь у меня!». Вижу, входит один генерал-лейтенант, потом второй, третий... молча становятся рядом с ним, глядят на меня, прости, батя, не хочется о них — как на новые ворота... но как на некую невидаль смотрели — это точно. А генерал вдруг кричит: «Это мы!.. Мы! Кубанские казаки. А ты — кто такой?!»

«Наконец-то понял? — спросил я. — Что ты — чучело?.. Не обижайся: так же, как твой родной брат. И так же, как я... Но что делать?.. Такая наша доля — так вышло. Мы все — как те «хураж-ки» на штыке у опытного бойца. Приподнял над окопом: стреляют или перестали?.. И как бьют? С первой попадут или будет время для перебежки?»
Потом однажды пришел вдруг этот старик.

Как хорошо, что в это время я тоже был на Варварке — не только наши совсем молоденькие дежурные, которые его могли бы и не понять... Отпугнуть, может?.. Или сверх меры огорчить.

Внешности его я не запомнил: есть такие люди, которые поговорили с тобой — ив конце разговора как будто стерли в твоей памяти свой портрет. И все-таки ощущение от него: сух, крепок, хоть невысок и, несмотря на свои семьдесят, наверняка с большим лишком, силен и как будто заряжен какой-то необычайной скрытой энергией.

— Ты тут старший, сынок? — спросил меня.
— Я, отец!
— Он глянул на этих совсем молоденьких ребятишек с погонами, на которых были инициалы И А, и понизил голос:
— Ты мне вот что... Ты мне — главное. Весь казак вышел из кукурузы или нет пока?

Я понял его, радостно сказал:

— Нет, отец! Нет. Прочно пока сидит. Пока — прочно.
— Значит, порядок, — сказал он не то чтобы строго, но со значением в голосе. — Ты запомни: пока это самое важное для нас — оставаться в кукурузе! Как можно дольше не дать себя вымануть! — коротко махнул сухою ладонью, словно отгораживаясь от чего-то ненужного. — А остальное...

Тут меня отвлекли, пришлось извиниться, а когда я снова повернул голову, его уже не было: стул, на котором он сидел, пустовал. Я все бросил, выскочил за ним на крыльцо, посмотрел туда-сюда, протопал по ступенькам вниз и за угол заглянул, потом по каменной лестнице выскочил на Варварку, — ну, как не было!

С казачьих должностей своих ушел я с больной душой и с разбитым сердцем. С казаками случилось самое, намой взгляд, страшное — из всего, что могло с ними случиться.

Начиная все это вместе с другими, кто казался мне тогда единомышленниками, верными, готовыми ради общего дела на любые жертвы соратниками, я горячо был убежден, что первое, чем мы займемся, — обретение казачьего духа. Как бы некое восстановление в нем, предполагавшее прежде всего воцерковление. Второе, неразрывно связанное с первым, — пробуждение исторической памяти. Возвращение к лучшим из традиций— с непременной оглядкой на день нынешний, с необходимыми поправками на него. Бескомпромиссная ревизия того, что многочисленные доброхоты тут же подсунули доверчивым юнцам как достижение казачьей культуры. И третье, может, самое главное, но то, к чему нельзя подступиться без первых двух составных, — воспитание ребят. Сызмала!

Вместо этого начались непременные троекратные целования и все эти крики: «Слава атаману! — Слава! Слава! Слава!..» Пошел этот ор — «любо» или «нелюбо» — больше, нежели о чем-то другом, говоривший о количестве выпивки либо о качестве закуски... Само собою, что кое-где я преувеличиваю, но как без этого, как?! Пошло шитье формы и погоня за шашками да кинжалами, пошли мало понятные для остальной части русских казачьи награды... Появились атаманы с такими причудливыми добавлениями в титулах и с такими прибамбасами на одежке!.. Чего стоит какой-нибудь «Верховный атаман всемирного братства белых казачьих войск». Какое воспитание — они сами были как дети!.. Но гонору зато, гонору!

Мартынову, атаману Союза казаков, у которого я был «заместителем по культуре и внешним связям», в конце концов я сказал: «Брось, Саша, атамана изображать... Знаешь, сколько я таких перевидел? Бригадирами на стройке работали. Тянули себе лямку — без всяких яких. О прорабах вообще молчу». Были на то у меня свои основания, но речь теперь не о них. Я ушел.

По-прежнему потихоньку приходили мне письма из дальних уголков, по-прежнему мне посылали какой-нибудь там болгарский «Казачий вестник» — спасибо тебе, Саша Притуп!.. Я переводил черкесский роман, а тут меня позвали в Сибирь старые друзья: ты чем там занимаешься — до нас доходят анекдоты, но мы не верим. Давай-ка, брат, подставляй плечо — дело есть!

Дело есть дело: я подставил. И в прошлом, 95-м, году только в Новокузнецке я прожил семь месяцев... А как не заехать на родную Кубань? А — к черкесам?

Но всюду напоминали о себе казаки и вид черкески — вроде бы ни с того ни с сего, в каком-нибудь шахтерском Прокопьевске — рождал вдруг в душе такую бурю!.. Пустили-таки, думал, корешок раскулаченные?.. Выжили привезенные в «Южкузбасслаг» из австрийского Лиенца?.. Или это уже нынче, как сам я когда-то, залетел сюда очередной волны землепроходец?

...И вот на днях мне сказали, что в Москве состоится «объединительный круг», и я завздыхал, потихоньку засобирался: сперва — в душе...

Но речь, как понимаете, вовсе не о том, как прошел потом этот «круг», хотя, должен сказать, то было важное для казаков событие, важное... Чем только оно в ближайшем будущем обернется?

Сразу же, как только вошел в фойе левого крыла московской мэрии, бывшего СЭВа, увидал казачьего генерала: потому тут и стоял, чтобы все входящие видели... Который раз «покупаюсь»! Недостаток воспитания, пожалуй. Или издержки?.. Но мне всегда казалось, что дело это серьезное и ответственное: генералом быть. Или в последнее время наша доблестная армия по способу деления простейших наплодила их столько, что им уже некуда деваться внутри системы — из всех щелей выползли наружу... Помните, может, старую шутку? В Советской армии существовало, мол, три категории полковников: «товарищ полковник», «полковник» и «эй, полковник»? Генеральских подвидов в Российской армии нынче конечно же значительно больше, но все они на одну колодку: «мля, генерал» — ну, в лучшем случае: «генерал, пала». Примерно как генерал-полковник — в Советской?

Этот, в фойе московской мэрии, был в голубом мундире с золотым позументом и с другими затейливыми аксессуарами: эполеты вместо погон, аксельбанты и всякие шнурки, назначение которых было, видимо, тайной и для самого счастливого обладателя наверняка уникальной формы... уж не Зайцев ли Слава им все это шьет: по большой дружбе либо за очень большие деньги?.. Глаза у генерала были серо-голубые и чуть навыкате, речь была слегка блеющая и содержала именно столько информации, сколько ее и может быть в блеянии, а папаха серой овчины конечно же довершала сходство, все верно... но разве в наше время это не преимущество — оставаться честным бараном?

Потом, открывая действо, огорчил меня младший сын, попросивший «господ казаков» позволить ему «гутарить».

Донцы, конечное дело, молодцы, а кубанцы — зас.цы, это давно известно. Но зачем попугайничать, сынок?.. В нашей семье никогда так не говорили, в Отрадной, откуда наши казачьи корни, — тоже, там у нас особый заквас, и говор замешан на черкесских диалектах, похожих на летучий скрежет, на свист шашки — когда под оселком, а когда и над головой... Родная отраденская речь!.. «Азияты» у нас «джергочут по-своему», вода «джу-рит», то есть сочится, в самых неожиданных местах пробивается, поскольку «джур» по-адыгски — еврей, а если и ты пробился там, где никакой надежды не было из-за превосходства соперника, — значит, «джегу дал». Праздник души устроил — джегу. Доказал, что — джигит... Донцы донцами, но кубанцы и сами — с усами и, как те, гутарить не станут. Если мы уже после того, как «Тихий Дон» прочитали, начинали «ломать язык», моя безграмотная мама, бабушка твоя, сынок, всплескивала руками: ой, нехорошо!.. Чему тебя в школе учат — бескультурью?.. Она бы и тут небось «ужахнулась»: отец — писатель, а внук безграмотный вырос, — для того ли она старалась?! Уж так она хотела, чтобы мы, дети ее, получили образование, столько она для этого сделала!.. И вот внук у нее врач, медицинский институт закончил в Москве, и вдруг — туда же: гутарит! Ну, донцы!.. «Здорово дневали» прямо-таки застряло у мальчишек в сознании... неужели и ночевать там останется?
Эмигрантская казачья интеллигенция в Праге, тоскуя по родине, придумала символ будущего возрождения: «Слово, меч, перо, техника». Само собой — Божье слово. Меч — как продолжение его. Прежде всего — меч духовный. Перо — умение выразить себя, понятие о мире и в нем — о себе. И техника. Символ новизны. Зачем нам, братцы, и куда теперь отступать?! Об чем тут гутарить?! Только вперед!

И вот сперва вышел из-за стола президиума и стал за трибуной человек, очень похожий на сильно пощипанного белого офицерика, на недобитка — ну точь-в-точь такого, какими их изображали «коммуняки» в самую глухую и беспросветную пору советского агитпропа... а может, так задумано было! Как и многое — после!..

И бездарное, совершенно безграмотное в историческом плане, выдержанное в раболепных тонах обращение к президенту, вызвавшее буквально бурю негодования... Эх, как там небось зашкаливало приборы — у тех, кто выполнял черную работу, кто все это от слова до слова — для президентских аналитиков — на магнитофонную ленту записывал!.. Не за этим ли казаков и собирают время от времени?

Вольно или невольно подыграл «офицерику» пожилой казачий полковник, тут же заговоривший о жидо-масонах... а кто же, как не они, и пригласил тебя сюда, братец?.. Нет, будет, будет пища для специалистов по казачьему движению, толкователей и великой были, и несусветной небывальщины: и на родине, и в сопредельных государствах, и в совсем дальних... Благо, что многие из этих якобы экстракласса профессионалов снова побегут по поверхности, словно жуки-плавунцы... Тут ведь кроме обычных русских слов надо знать некое их сокровенное толкование, чтоб заглянуть для начала хотя бы в сенцы к казаку — не то что в хату его либо под стреху, не то что — в душу. Так что давай, ребятки, давай, думал я, — дело давно нам знакомое, сколько сам ему послужил: давай! Сбивай их с толку. Аналитиков! Морочь им голову! Запутывай!
Через несколько часов по МТК — московскому телевизионному каналу — было на голубом глазу заявлено, что объединительный круг московских казаков целиком и полностью поддержал президента, который первым из всех правителей в истории России «повернулся лицом к казачеству». А ведь предложенное «офицериком» обращение к президенту на самом-то деле освистали-захлопали... Выходит, по телеку прочитали заранее подготовленный текст? Не сомневались, что все оно так и будет?.. Или как раз на это им наплевать?
К нашему рассказу столичные игры почти не имеют отношения... Единственное, о чем не хотелось бы забыть: должны аналитики отметить, насколько, несмотря ни на что, выросло, насколько поумнело даже московское казачество... Или для них это будет незаметно, поскольку следят за каждым его шагом, следят непрерывно? Это для меня было, прямо сказать, в новинку: после долгого отсутствия на всех этих казачьих сборищах... Куда девались и былая расхлябанность, и бесконечная доверчивость тех самых «кругов», на которых когда-то приходилось мне атаманить! Каких только завлекающих слов им не говорят: регистр, реестр, контракт... А они — о чем-то о своем, о чем даже на родном языке не так-то просто бывает высказаться...
Но мы, как договорились, — совсем о другом.

Где-то уже ближе к концу московский атаман объявил, что в боях в Чечне принимал участие недавно созданный казачий батальон имени генерала Ермолова, были потери, остались тяжело раненные, и есть предложение, по старому казачьему обычаю, пустить шапку по кругу — собрать на лечение... Две или три перевернутых полковничьих папахи пошли по рядам — из рук в руки... Ох, Чечня!.. Эх, Чечня, эх-эх-эх!
Раньше нас всех крепко тут поработал сатана, крепко!
Сколько раз уже возвращался я мысленно в один из апрельских вечеров девяностого года, сколько раз корил себя — и было за что.
В тот день мы провели рабочее заседание оргкомитета по созыву первого большого круга казаков России, а вечером все, кто приезжал на него с разных концов, с Юга и с Востока, собрались за столом в ресторане бывшей гостиницы «Советской» — в том самом знаменитом старом «Яре»... Сперва, как водится, были тосты за успех общего дела, а потом вдруг запели ребята из «Казачьего круга», маленького, но очень слаженного мужского хора... При всем уважении к бывшим братьям нашим грузинам... куда им! И не успела песня закончиться, как в банкетный зал, где мы сидели, вошел невысокий и стройный, с красивым и мужественным лицом, одетый с иголочки чеченец с подносом в руках: на нем стояла бутылка водки и две рюмки... Я это сразу понял: чечен. Почему я потом тут же не записал: как его звать? А ведь расспрашивал!
Он был летчик гражданской авиации, член комитета национального возрождения Чечни... Из Грозного? Москвич?.. Тоже в памяти не осталось. Я уже говорил, что жил тогда в странном счастливом мире, и это было просто невероятно: запомнить все, что тогда происходило.
К тому времени я уже несколько лет ходил в отказниках — попросту говоря, не пил, тянул «глухую завязку», а потому чокнуться с нашим новым знакомцем попросил своих товарищей: давайте поблагодарим кунака за внимание к нам и за благие пожелания!.. Все-таки это здорово, что там ни говори: услышал казачью песню и — пришел! Разделить хлеб-соль. Как на Кавказе. Как на Кубани на моей... «Что ты — вокруг него? — недовольно сказал Мартынов. — Тут только свои, казаки...»
Почему все-таки я послал его так поздно?..
Ведь так они это и перехватили у нас: прямой и твердый разговор с глазу на глаз подменили потом, когда убили Сашу Подколзина, беспомощными звонками к своему Доку Гапуровичу, к бывшему секретарю обкома Завгаеву. Удивительное дело: один из самых моих любимых с молодости героев, со своими собственными именем-фамилией перенесенных из прозы жизни в художественную прозу, был первый директор Антоновской автобазы Василий Спиридонович Колесников, инвалид войны, у которого под рукавом синей куртки на плече подергивалась, когда кричал, короткая культя... Как он, случалось, материл водительскую братву, на которой только и держалась тогда большая сибирская стройка. И как горячо защищал ее, когда поднять голос против нее пробовали другие. Сколько почти невероятных историй рассказывают о нем на Запсибе наши «старички» до сих пор!.. А вдруг не раскусил улыбчивого директора автобазы, которая по Москве продукты развозит, эх!.. Хоть тоже «инвалид», да только разве не ясно, почему у этого-то одна рука — вторая у него о-о!.. Так высоко, что вертолетом туда было бы куда сподручней балык с икоркой забрасывать.
Председателем оргкомитета избрали в тот день меня, но он уже пошевеливал плечиком, потихоньку оттирал, советы давал, пытался командовать. Но я тогда, во-первых, и действительно свято верил, что «нет уз святее товарищества», это раз. Во-вторых, я — прирожденный наблюдатель-заднескамеечник, который слишком хорошо знает свою не очень почетную роль: подправить дело в конце или что-нибудь изменить не только криком из зала, но и всем своим горьким знанием, которого никогда не получишь, если пропишешься в президиуме...
Потом уже, когда его избрали атаманом Союза казаков, я долго изображал не только послушание, но как бы даже почтение... и в самом деле, верил в его как бы подтвержденную высоким доверием казаков мудрость?.. Или злую шутку — не только со мной, с нами со всеми — сыграл, выходит, непростой «лизогубовский» характер: мама в девичестве была Лизогуб. Эта старая запорожская фамилия и нынче с головой выдает не очень счастливых обладателей ее... Эти, и правда, вместо того, чтобы тут же отрезать раз и навсегда, очень долго, мучаясь сами, тебе будут потворствовать. И сами помогут сесть им на шею, и потом, как родного, годами будут простосердечно спрашивать: а хорошо ли устроился?.. Не надо ли еще чего?.. Зато уж когда тебя, давно привыкшего на чужой шее ехать и беззаботно ногами болтать, в самый неожиданный момент и самым безжалостным образом скинут — тут уж чего только тебе не припомнят! Грустно?.. Еще бы нет! Да ведь не нарочно же, не со знанием дела. От подкупающей вначале столь многих фамильной мягкости и слишком терпеливого ожидания ответного добра сколько раз страдал я и сам: когда возникшая вроде на пустом месте буря рушила потом не только чужое, но и свое... Так и тут.
Какие возможности упустили мы из-за мнимой моей сговорчивости! .. Уверен был, что тем самым мир творю? М-миротворец! ..
Через одного именитого почитателя казаков, бывшего ковбоя, почти договорились о сотрудничестве с его старыми друзьями. Об этом прослышали люди с деньгами и позвали меня на деловые переговоры... Что вы, мол, мелочитесь?.. Десять ковбоев — к вам, десять казаков — в Штаты. Где же русский размах? И не стыдно?

Берем расходы на себя и предлагаем: по сто участников встреч с каждой стороны. Но десять человек из ста будут наши...
Да если мы даже очень воспротивимся: не будут ли человек двадцать, а то и больше — чужими?.. Это надо как должное принимать. Среди чужих живем: так оно получилось. Но он тогда сказал: нет. И еще потом много раз на многие мои предложения: нет, нет, нет. И что же в конце концов «да»?.. «Наш дом Россия»?.. А где теперь нынче их дом? Всех тех, кто остался за новыми рубежами великой некогда родины?
Может, Сам Бог послал тогда к нам этого обаятельного чеченца — как теперь знать!.. Но мы этого не поняли. И сколько потом отступали, сколькое и скольких оставили!
Другой раз, бывает, подумаешь, что это тот самый вариант, когда свои своих бьют, чтобы чужие боялись, да уж слишком сильно бьют... Насмерть. Или своими мы так и не были? И невозможно своими стать после всего, что когда-то между нами произошло, а если мы время от времени и делаем вид, будто бы все забыто и прощено, значит, это кому-то выгодно — сообща ловить черную кошку в темной комнате.
...Шапку уже передавали по нашему ряду, я полез в карман, где лежали на всякий случай прихваченные из дома пятьдесят тысяч одной бумажкой и десять тысяч — тоже одной. Десять, конечно, маловато, тут уж ничего не поделать. Придется пятьдесят давать, хотя они, прямо сказать, не лишние, далеко не лишние, нет. Какие нынче у русского писателя гонорары?.. Стыдно сказать, но шевельнулась горькая мысль: нынче же, сукины коты, и пропьют!.. Невольный отголосок чеченской войны, где обман таился за каждым углом?.. Или дело чисто казачье: и грех бы говорить, да ведь правда — сколько раз уже казачки наматывали меня уж совсем беззастенчиво! Под разговоры о самом святом...
Это, пожалуй, и поднастроило меня на философски минорный лад...
Тут как раз объявили перерыв, и я, выходя из своего ряда кресел, сказал ворчливо: «Батальон имени генерала Ермолова... надо ли было так называть? Нынче ведь это на Кавказе — словно красная тряпка для быка... Так называешь — как бы берешь на себя ответственность не уронить имя. А силенок-то...» Я замолк, а шедший впереди меня казак лет тридцати, лобастый, с бритой, как у мюрида, головой, но с пышными усами, сказал дружелюбно: «Что ж, пожалуй, без этого знака тоже нынче нельзя... Кто что может! На что хватает сил... у них на это хватило». Я невольно улыбнулся: «Так считаешь?»
До этого я его ни разу не видел, но, пока сидели рядом, успели проникнуться друг к дружке симпатией...

«Считаю так», — сказал он миролюбиво.
«Н-ну, если только чечены научат их воевать», — вздохнул я.
— Чечены? — переспросил он. — Вы Алексея Петровича давно читали?
— Это кто, прошу простить?
— Ермолов, — сказал он мягко. — Как они его тогда: Эрмола...
Эрмол... Старики еще и сейчас так. Ребята из батальона посмеивались: ага, «Ермолай».
Мне стало неловко:
— Давненько, признаться, читал... Очень давно.
— Там все один к одному, как нынче, поверьте, — продолжал он все так же уважительно, и мне оставалось лишь оценить меру его деликатности, не очень, надо сказать, нынешним казакам свойственной. — Примерно так: во все время продвижения моего по Чечне, — он качнул полураскрытыми пальцами, словно что-то ими улавливая, и голову слегка наклонил, сам прислушиваясь: то ли именно? — делал я... с намерением!., малые весьма переходы, дабы дать неприятелю возможность собрать свои силы, ожидая при этом, что он решится дать сражение. Способ сей был наивернейший... положить конец мятежу, иначе надобно отыскивать разбойников в их убежищах, на что недоставало у меня времени... всего лишь времени, представляете?
Сердечным тоном я постарался и поблагодарить его за похвальное знание, наверняка, судя по всему, близкое к оригиналу, и заодно как бы извиниться перед нынешними «ермоловцами»:
— Выходит, я был не в курсе, виноват... Значит, ребята не подвели?
В голосе у него послышалась жесткость:
— Пленных они не брали.
Конечно же я отстал от всех последних событий, хоть, самому казалось, следил за ними. Опять пришлось спросить:
— Это значит?..
Он приподнял широкие плечи:
— Значит, и сами не сдавались. Кстати, это они научили меня пришивать к карману лимонку.
Снова я переспросил:
— Лимонку?.. К карману?
— До этого мы как? — начал он и отчего-то замолк. Вздохнул и заговорил снова: — До этого как... Пришил к карману или к поясу кольцо от чеки, а потом одной рукой схватил ее и швырнул.
Все одной рукой: конечно, куда удобней и гораздо быстрей. А они потом стали уже лимонку пришивать. Чеку выдернул, а она остается на тебе... тут ясно.
Я тоже невольно вздохнул:

— Ты уж извини меня.
Он искренне удивился:
— За что?
— Что так мало знал, выходит.
Он согласился:

-Вообще мало знают. Но, может, это и хорошо?.. Чего кричать? Это они кричат. И без конца стреляют. Чтобы не страшно в тишине ночью. А для нашего брата — милое дело тишина. И самого себя расслышишь... и что вокруг.
— Так любопытно рассуждаешь, — сказал я, словно пытаясь понять, что за этими его рассуждениями скрыто.
А он усмехнулся:
— Это не я. Это наши предки так рассуждали.
— Вот оно! — обрадовался я подсказке. — Вот откуда.
Мы уже вышли из зала, остановились с ним чуть в сторонке от толпы. Он как будто решился:
— Раз уж вам так интересно — хотите одну историю?
Я только ладонью повел: ну еще бы, мол!
— Армейский батальон... из таких, что умеют не только кашу есть, — начал он рассказывать, — никак не мог взять... скажем, укрепление. В котором засели, считалось, от пятидесяти до восьмидесяти «духов». До них — метров восемьсот. Открытая местность. Сколько ни пытался комбат... Вдруг приходит к нему однажды ночью есаул:
старый-старый. Но держится молодец молодцом. Со мною, говорит, десять хлопцев. Мне надо в деле их проверить, комбат. К тому же за одним должок: в плену у них был. Остальным рассказал — решили: общий. Давай на себя твою заботу возьмем?.. Комбат на казаков поглядел: ладные ребята, один к одному. Все в черных черкесках. С на
борными поясами. С кинжалами. Больше ничего при них. Но все, говорит, так ладно сшито, так ловко сидит... Нет! — говорит комбат есаулу. — Не могу. Не можешь? — тот отвечает. — Ладно! Поживем пока рядом, поприсмотримся. Батальон за это время еще несколько раз в атаку сходил, еще десятка два ребят потерял. А с комбата мало того
что спрашивают — его еще совесть гложет. Зовет к себе есаула. Давай, говорит. Разрешаю! Но что бы ни случилось — никому потом ни слова. Тот говорит: и ты! Договорились?.. Никому!.. Ударили по рукам, и есаул ему: иди спать, комбат. Когда надо, поднимем... какое там! Тот: автоматы вам дать?.. Дай, говорит. Один. На всякий случай.
А что надо — камуфляжку для ребят. Чтобы черкески свои не замарали. Дали им, тот опять: иди спать!.. Да куда там... Комбат решил проследить, как они пойдут. Ждал-ждал, а когда поинтересовался, когда же наконец, — казаков уже и след простыл. Ушли. Несколько часов он прислушивался: не ударит ли пулемет? У чеченцев. Не выстрелит ли дозор?.. Не бросит ракету?.. А потом вдруг увидал, как над бетонным блоком шевелится что-то белое... портянкой машут! Бросился туда со своими, а казачки уже отдыхают. Всех вырезали. Около семидесяти боевичков. Как с позиции ушли?.. Как мимо дозора проползли?
— Что-то невероятное, — сказал я, все-таки не веря ему. — Откуда нынче взяться таким казакам? Пластуны из первой германской, что ли?
— Да-да, — живо откликнулся он. — Забыл сказать: пластуны.
Они как раз.

— Волчий рот, лисий хвост, угу...
Он сперва не понял:
— Что-что?
— Что-то вроде девиза. У пластунов. Волчий рот, лисий хвост. Горло перехватить и следы замести. Только откуда им нынче взяться?
Он повел раскрытой пятерней:
— Кстати... кстати.
Но я все никак не мог остановиться:
— Ив самом деле: могла помочь только Р\ ь Небесная. Отпустить казачков, чтоб показали тут, как воевали предки...
— Кстати! — повторил он. — Вы ведь с Кубани?.. Нет у вас там городка... или станицы? С таким названием: Кукуруза?
— Кукуруза? — переспросил я. — Что-то не слышал. Если где и есть, то... а при чем тут эта станица... этот городок?
— Да вот в том-то и дело, что комбат у есаула спросил: вы откуда?.. А есаул говорит: из Кукурузы!
Тут мне и ознобило затылок:
— Из кукурузы?! Точно?
— Так есаул сказал... а комбат: что это?.. Город? Станица?..
Есаул: больше ничего не скажу. Спаси Господи, что дал казаков в деле испытать. Старую науку проверить. А теперь, говорит, мы пошли... и тут же, говорит, как растворились. Как их и не было!
— А были? — заволновался я. — И правда: может, сказка?..
Откуда вдруг это стало известно? Кто-то был там... кто-то видел... или что?
— Ну, сомневаться не приходится, — сказал мой собеседник — не только с уверенностью, но и как бы с большим уважением к источнику, из которого это ему стало известно.
— Это почему же? — добивался я.
Во мне всё звучало, во мне клокотало, из меня рвалось: и з кукурузы!.. Из кукурузы, да!.. Из той самой. Изку-куру...
— Он потом окрестился, комбат, — сказал молодой казак. — Стал таким верующим. Несколько недель жил в монастыре у святых отцов... Конечно, все это его потрясло... И то, что в укреплении пришлось потом увидать... И сами казаки. Тоже все пытался понять: ну, откуда?! Это им он рассказывал, святым отцам. Старым монахам. Это — от них.
— Послушай! — сказал я, пожалуй, более решительно, чем следовало. — А подробности?
Он не только удивился — как бы даже осудил меня:
— Какие же тут подробности, если — тайна. Это самое главное: было!
— Так-то оно так...
— Вы можете минуту обождать?
— Могу, конечно, — ответил я по инерции. — А ты...
Посмотрел туда, куда он глядел так внимательно, ничего такого не увидал, а когда повернул голову, молодого казака рядом со мной уже не было.
Я тянул шею, приподнимался на цыпочках, потом быстро спустился вниз и первым делом кинулся к вешалке, а от нее начал уже встречный поиск. Натыкался на завсегдатаев этих казачьих сборищ, на давних полузнакомых либо просто на тех, кого обычно выбирают в толпе глазами, чтобы о чем-то спросить: это и моя доля, в любом городе я — словно ходячее справочное бюро... Теперь я сам приставал: «Высокий такой, плотный... Бритая голова и усы?» Но все только пожимали плечами и тоже начинали оглядываться.
Почему-то мне представлялось чрезвычайно важным — непременно найти моего недавнего собеседника, спросить, как звать, кто он, откуда. Не исключено, что в такие минуты мы сами себя порядком взвинчиваем: меня вдруг охватило острое тревожное чувство... странное чувство, странное!
Такое со мной однажды было, теперь давно уже, но запомнил я все отчетливо. Старший сын Сергей только что поступил тогда в военное автомобильное училище, и я приехал в Рязань: рядом побыть во время присяги. Большая толпа родителей ждала у входа в казармы, но вот вдруг кто-то сказал, что мальчишки давно уже вышли через черный ход, идут на плац, мы можем опоздать... Все бросились за угол, по широкой асфальтовой дорожке побежали, перегоняя друг дружку, вслед за бухающей в асфальт новенькими сапогами колонной курсантов. Догнали, растеклись по бокам, каждый пытаясь в одноликой массе угадать своего, и я, в ту пору сорокалетний, ощутил вдруг себя босоногим мальцом, бегущим летом сорок второго за уходящими по пыльной дороге на фронт нашими солдатами...
Тут оно так же вдруг перевернулось: кто старше кого?.. Кто опытней?.. Зачем мы все это начинали?.. Возрождение-то казачье. И так ли наши дети нас поняли? Или мы ни при чем: это проросли наконец сквозь мерзлую землю казачьи косточки вдоль одиноких еще и нынче сибирских дорог, дали всходы бескрайние кладбища Севера. Для чего?.. Не для новой ли страшной жатвы?.. Или это нынче, и правда, — единственная для беспробудно спящей страны надежда, потому что нет, может быть, на Русской земле более живучих дрожжей, нет закваски крепче казачьей... Вот — брошена!
После стольких-то лет запустенья и забытья медленно и тяжело подходит опара, но кремлевские пекари уже расхватывают тесто, раздирают пальчиками в перстнях, мнут и давят, жадно запихивают в привезенные с запада новомодные жестянки, лепят и пекут кто во что горазд... Этот желает ситничек привычный заполучить, другой калач, крендель витой, сайку с изюмом, третий — булку под заокеанский гамбургер, четвертый намерился дорогой его сердцу лаваш выпечь, а пятому уже и мацу подавай... эге! У родины тоже, видать, лизогубовский характер: привычно помалкивает пока, все терпит, терпит.
В который раз прочесывая, как кукурузу, столпившихся в фойе, опять наткнулся на генерала в голубом мундире с золотыми шнурками и аксельбантами. Невольно протянул руку: на то оно и начальство, чтобы все знать... Тут же в этом засомневался, мгновение-другое стоял молча, но сосредоточенный взгляд мой сам продолжал расспрашивать, и этого, в голубом, все-таки прошибло.
— М-м-э-э, — протяжно начал он, округляя серые, навыкате глаза. — М-э!
Будь оно неладно: ну, вылитый!
Вдруг что-то заставило меня обернуться...
В стеклянном тамбуре, уже за дверью, внимательно глядя на меня, стоял мой новый знакомец: застегнутая под горлом черная кожаная куртка, надвинутая до бровей черная вязаная шапочка. Приложил к губам палец и сжал у плеча кулак: молчок, мол!.. Никому ничего. И — до встречи!
Серьезный парень. Хоть и не знает, где находится «город Кукуруза». Что ж тут: может, сам — доверчивый до сих пор, несмотря ни на что, уроженец Камышина…

1996
Гарий Немченко

Метки: Казачество. Казаки Венок

Группа на Facebook

Facebook Image

Группа во вКонтакте

Канал на YouTube: