Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по общекультурным вопросам

Звучащий клад. - Сергей Олёнкин

вкл. . Опубликовано в Культура Просмотров: 2016

Сергей Олёнкин. г. Рига

Крестьянское пение берёт свои истоки в тех временах, когда «Бог пребывал не только в храмах и иконах, но везде и во всём».
В Даугавпилсском районе есть одна деревенька. В стороне от неё, посреди поля, на пригорке стоит большой белый дом. Туда и направлялся я во время одного из своих исследовательских путешествий. Хозяйку дома мне рекомендовали как песнахорку, и я связывал с ней большие надежды.

Настоящих песнахорок осталось не так много – старшее поколение, помнящее ещё «те времена», уходит, а среди людей помоложе мало таких, кому выпала честь стать носителем древней певческой традиции. Бабушку я встретил на дороге; она направлялась в волостной центр к доктору – когда восьмой десяток на исходе, от болезней трудно спрятаться. Было лето – время прополки и сенокоса, - но она тотчас же согласилась на встречу попозже и даже указала на подруг. «Напоём мы табе с этыми бабами, сколько хошь напоём», - успокоила она меня. Обойдя окрестные хутора, я опять подошёл к одинокому дому среди поля. Хозяйка только что вернулась, пройдя семь километров пешком с сумкой провизии на плечах. – крестьянам к этому не привыкать до глубокой старости. Она отдыхала после тяжёлого пути, но, услышав, что я пришёл, тотчас же встала и, не смотря на мои уговоры отдохнуть ещё, стала собираться в дорогу. Вскоре я уже настраивал магнитофон под любопытными взглядами старушек, оживлённо переговаривавшихся, радовавшихся встрече, которых с каждым годом становится всё меньше.

Когда я слушаю эту запись, меня преследует один образ. Кажется мне, что я проснулся в тёмной комнате и спросонья сквозь приоткрытую дверь вижу отблески огня и слышу пение. Голоса звучат спокойно, без спешки, но слышится в них поразительная сила и богатство. И ещё кажется, что вот-вот что-то поймёшь, схватишь. Что-то неуловимое и, видимо, важное подступает к самой грани сознания, заставляя слушать ещё и ещё. Что за тайны известны этим прожившим трудные жизни людям? И можно ли это богатство создать, накопить самому за одну жизнь? Я останавливаю запись, возвращаю назад, вслушиваюсь в каждый звук. Каждая деталь, каждая, казалось бы, мелочь совершает свою незаметную работу. Мягкие дифтонги, взлёты и сбросы голоса, протяжённости и задержки там, где мы бы давно оборвали, сбои ритма, тембр, серебристые холодные обертона, звучание интервалов «на грани», режущее слух утончённым музыкальным интеллектуалам, - всё это обволакивает и тянет откуда-то из подсознания сгусток видений, успокаивающих и тревожащих одновременно. Кажется, давно прошедшее силится прорваться сквозь толщу забвения, требует слова, вещего слова. Что же это на самом деле? Истинная память народа, хранящая всё самое важное, что познал он за тысячелетия существования? Тайный вход в подземелье и та нить, которая вывела Тесея из лабиринта, а герою сказки помогла вернуться из опасного путешествия? Я беру сборник народных песен, выбираю близкий сюжет и пытаюсь спеть. Нет, это совсем не то. Не спеть этого с листа, по нотам, какой бы дотошный и грамотный фольклорист не расшифровывал. Так, может быть, потеряем, да уже и потеряли мы безвозвратно это сокровище, и нечего суетиться попусту, всё равно ушедшего не вернуть?

Есть в народных текстах один устойчивый мотив. Услышал хозяин голос: «Во дворе твоём клад закопан. Постись месяц и не греши, чистым будь, молитвы читай. Потом найди трёх работников и в полночь, когда луна взойдёт, идите и копайте клад. Как откопаете, щедро разделите его на четыре части и три отдай работникам – по одной каждому, а одну себе возьми. Да не жалей, хоть бы и в мыслях. А пожалеешь, беда будет». Так и сделал хозяин, но как застучали заступы о крышку сундука, пожалел он работников наделить. «Клад-то, - думает, - в моём дворе закопан». И только подумал, как завыло, заскрежетало что-то, и сундук у них из-под ног в землю пошёл. Так и ушёл в землю, а хозяину с тех пор житья не стало. Из вырытой ямы в дом нечисть полезла, хоть беги.

Крестьянское пение берёт свои истоки в тех временах, когда «Бог пребывал не только в храмах и иконах, но везде и во всём». Песня, молитва, заклинание ещё не отделились друг от дружки, и петь, так же, как, например, играть на гуслях, прясть, ткать, лепить из глины, означало бороться с разрушением, фактически соучаствовать в Сотворении Мира, в постоянном возобновлении Порядка. Воспоминания о тех временах остались в языке и мифологии. Вряд ли случайно, что жгут, скатываемый из глины, для последующей лепки горшка в архаичной технологии, в Вологодской области, например, называют скань, и это созвучно с латышским словом skana – звук. Золотая нить в русском шитье тоже называется скань, глагол скандировать образован тем же корнем. Известен гимн Ригведы, в котором глас – священное песнопение – назван челноком для небесного ткачества:

Две юницы снуют основу
На шесть колышков две снующих
Одна другой протягивают пряжу
И не рвут её, не прерывают...
Вот колышки, они основа небу
Стали гласы для тканья челноками.

Ткать по-латышски aust, что означает ещё и рассветать, твориться новому дню. И русские и латышские крестьянки на посиделках пряли, ткали, вышивали узоры, и это обязательно сопровождалось пением. В латышском фольклоре есть две формы вокала: голос и песня (balss un dziesma). Песня имеет сюжет, начало и конец, голос имеет музыкальную формулу и достаточно большой набор четверостиший, шестистиший и т.д. Фактически, голос бесконечен во времени. Возможно, это было и у наших далёких предков, аналогии напрашиваются, когда слушаешь календарные обрядовые или свадебные песни (например, в некоторых районах Псковской области и Латгалии). Вспоминаются и частушки, а песни, исполнявшиеся на толоке, целью которых было припеть женихов к невестам, назывались «припевками на полевой голос». Латышская дайна говорит:

Одну песенку пою,
И у той на латке латка:
Злато, серебро по краю,
Светит солнце посерёдке.

Другая дайна подкрепляет это:

Голосочек чистый мой,
Как из золота отлитый!
Люди слушали далёко,
Шапки, слушая снимали.

Видимо, эти люди знали, почему нужно снять шапки, когда слышишь пение. И недаром песня и человеческий голос сравниваются с драгоценным металлом. И опять былички: клад, золото, змея, мудрость. Поиски философского камня. Почему у нас русских нет больше благоговения перед своими песнями? Почему так часто слышится: «А зачем нам фольклор?» Почему, как ни возьмёмся мы за него, то, как правило, себе и другим на посмешище?

Из сознания русских крестьян ушло противопоставление голоса и песни. Но голос всё ещё звучит в их пении. Он сохранился в самих его основах. Это отношение поразительно устойчиво. Возможно, это один из главных элементов содержания традиционной культуры, её стержень, середина. Этот элемент обеспечивает воспроизводство, бессмертие этой культуры. В понимании народных исполнителей всякая старинная песня существует с незапамятных времён: «Да разве песню можно придумать?» Традиционная культура многоуровнева, и, возможно, это самый глубокий уровень, смысл, замыкающийся сам на себя. Это центр хоровода, точка, единица, единство. Любая точка внутри хоровода освящена наличием центра.

Рационализм наших городов породил сцену. Незамкнутая линия сцены в свою очередь рационализирует наше пространство. Есть сцены театров, музеев, библиотек, сцены улиц. Сцена настойчиво стучится в наши квартиры. Формула сцены: 1+1=2. Формула традиционного хоровода: 1+1+1... = 1. Различие меняет наше восприятие и меняет нас. Раньше песня звучала в каждом доме, но сцены наших квартир уже не предусматривают пения. До двадцати пяти мы ещё что-то поём, а потом становится как-то неловко. Стержень традиционной певческой культуры совпадал с центром жизни её носителей. Пение было утверждением жизни, и принять в нём участие каждый считал своей честью. Были песни-плачи, песни-жалобы. Пели на свадьбах, на крестинах, на похоронах. Опевали скот, чтобы уберечь его от волков, опевали рожь, чтобы уродилась. Ни у кого не возникало сомнений, что его пение полезно, что оно достигнет цели. Пение доставляло радость, оно объединяло, помогало людям понять, почувствовать друг друга. Так почему у нас, русских нет благоговения перед своими песнями?

Когда я слушаю наши народные хоры и некоторые ансамбли, поющие народные песни, я часто испытываю чувство неловкости. Возникает вопрос: для чего? с какой целью? Сценический фольклорный ансамбль... Профессиональный фольклорный ансамбль... Сценическая демонстрация обрядов... Сценическое богослужение... Иисус-шоу... Сценический муж... Профессиональная жена... «...но как застучали заступы о крышку сундука...» Не упустить бы клад. Ведь он уйдёт в землю навсегда. И что мы будем делать с нечистью?

Отношение крестьян к песне и к пению, без сомнения, один из основных факторов. определяющих музыкальную форму. Психологическое состояние, работа или бездеятельность определённых групп мышц, способ звукоизвлечения – ряд, который имеет бесспорное отношение ко всем нюансам того, что мы слышим, и в то же время отвечает на вопрос: зачем всё это делается? В действительности это нерасчленимый клубок, и большинство из этих «зачем» могут просто не осознаваться. Осознаётся только их невыполнение. Когда традиция жива и здорова, все элементы её усваиваются в детском возрасте путём подражания. Они положительно оцениваются всем коллективом, и наоборот – отклонения от традиционных норм коллективом порицаются. Когда традиция больна, для её излечения необходимо эти «зачем» осознать.

Мы часто в Латгалии записываем былички про дворовика. Это змеевидное «существо», которое живёт в основном под хлевом, но иногда под домом. От него зависит, какая жизнь будет у всего подворья. Он явно ведает плодородием и силой животных. Иногда он появляется и в доме, хотя в этих случаях его облик неясен, а его присутствие только чувствуется. Мне вспоминается декор северных изб, где верхняя часть, начиная с конька и кончая верхним венцом, покрыта знаками присутствия Бога. Всё как и полагается: снизу змей, сверху Бог, посредине человек и Солнце. Ещё мне вспоминается схема книг по Йоге, где в нижней части позвоночника человека изображена змея Кундалини. Посредине тоже Солнце, а сверху тысячелепестковый Лотос. Если змее удастся подняться доверху, то Лотос расцветает, и человек испытывает просветление, становясь подобным божеству. Достигается это с помощью специальных методов концентрации внимания, овладения собственным дыханием и чтением мантр. Как мне объясняли, один из принципов Тайцзы-цзюань – это «лёгкий свободный верх и интенсивно работающий низ». При этом все движения человека начинаются «снизу», а целью является прочищение энергетических каналов и приведение человека в состояние гармонии. Есть санскритское слово КХА, которое означает «воздушное пространство, эфир, небо». Одновременно это «место между бровями и полость в лобной кости, находящаяся под этим местом». Индус, читающий мантру АУМ, концентрирует звук жужжащего М на нёбе. Этот звук возбуждает Аджначакру – центр воли. Если вы внимательно послушаете пение крестьян, то, возможно, вам удастся почувствовать, что звук они концентрируют там же. При этом крестьянами используется большое разнообразие приёмов, позволяющих различные гласные на различной высоте пропевать одним звуком – и именно тем. Возможно, этим и объясняется специфика звучания этнографического пения, его отличия от других форм вокала. Искусство обращения с этим звуком тщательно культивировалось в крестьянской среде – таким звуком поют крестьяне от Балтики до Алтая, а может быть и дальше, - но вы не услышите от них ни слова об этом, они просто не знают как петь иначе. По-видимому, этот звук естественен для человека, ведущего нормальный, естественный образ жизни и не имеющего оснований бояться собственного голоса.

Этим звуком легко научить петь детей, да они и сами бы пели таким звуком, если бы взрослые им не мешали. К сожалению, многие взрослые боятся этого звука, да и вообще боятся звука. Хотя это тоже понятно – больные тоже боятся, что болезнь покинет их, и они лишатся её «надёжной защиты», хотя и очень хотят этого.

Для взрослого человека не так просто освоить приёмы традиционного пения. И здесь важно умение понять, в частности, насколько проблемы сохранения традиционной культуры связаны с морально-этическими и духовными проблемами человечества, умение владеть своим дыханием и многое другое. И здесь речь идёт о силе, владение которой должно предполагать гарантии, что эта сила не будет использована во зло. Мне хочется привести цитату: «Здесь особый интерес вызывает рассказ о костре, который зажигали на ниве, и о пляске по горящим углям, по-видимому сохранившей до нашего времени память о древнейших ритуальных действиях: «Намятём хварасту – вот тут мы кастёр и разжигаим... Адни женшчыны. Зьберутца – их многа зьберетце, бывало, па васемнадцать женшчын, па питнадцать... а тяперь нет тех баб, папамёрли... Ой, кастёр гарить, и ана вакруг кастра пляшеть басиком, не абувши, басиком – тётка Авдотья. Бывало басиком и пайдёть – раскидаеть всей кастёр нагами...» (Песни Псковской Земли, вып.1. Л.1989, стр.124).

Я вспоминаю наш опыт «впевания в традицию». Когда ушли первые трудности, и мы почувствовали, что песня звучит, а наши голоса приходят к согласию, я обнаружил, что основную работу у меня выполняют мышцы живота и спины, а «верх» освобождается. Когда нам удавалось достичь полного согласия, индивидуальные голоса вдруг исчезали, и начинал звучать один голос сверху. Это можно объяснить акустически, но чувство восторга, которым это сопровождалось, лишает меня желания делать это.

Скорее, хочется сказать, что обращение к певческой традиции помогает нам мобилизовать наши энергии, привести их к согласию, чтобы обрести общий центр. Обертон, звучащий над нами, - это акустическое воплощение точки соприкосновения наших душ. Мы не создаём этого центра, но открываем в себе то, что создано нашими далёкими предками, и начинаем чувствовать их присутствие. «Песня приходит из надсознания. ... Каждый ощущал эту общность в великой песне, можно даже сказать – в ней был эффект богослужения. ... это - возвышенная энергия в поле созвучных вибраций, в ней сильный заряд, и она заряжает ту среду, в которой ты живёшь и которую ты возделываешь. А ты возделываешь свой потенциальный такт, потенциальную дружбу, вероятность какого-то добра в мире, ещё не высказанные возможности добра» (И.Зиедонис). Непрерывность, энергия, согласие и освобождение для того, чтобы творить добро – вот, видимо, что нужно понимать под возрождением традиций. Не осознав все «зачем», мы будем продолжать клеить кокошники из фольги и в глубине души считать, что анекдот и стойка смирно – главные достижения нашей культуры. Наша энергия не будет подвластна нам, и наша молодёжь будет продолжать смеяться над нами и презирать нас, потому что, говоря о возрождении культуры, мы будем обманывать и их, и себя.

Во второй раз мы приехали в деревню уже с детьми. Мы уже разучили несколько песен и хотели спеть вместе с бабушками. Был январь. С утра выпал снег и сразу начал таять. Хозяйка дома была нездорова, но, как и в прошлый раз, тотчас же начала собираться в путь. До подруг было километра два. Идти было тяжело – начиналась буря. Я смотрел на бабушку и думал: ведь она могла отказаться пойти с нами, остаться дома возле тёплой печки. Но она идёт и, видимо, она знает, что делает.

Статья написана в 1994 году, и соответствует тому возвышенно-романтическому состоянию, в котором тогда пребывал автор. Сейчас я наверное не смог бы такого написать, но в этой наивности я вижу скорее достоинство, нежели недостаток, хотя она и таит в себе некоторые опасности.

Сергей Олёнкин

Метки:Культура

Присоединиться к группе на ФэйсБук

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа: Общедоступная · 1 530 участников
Присоединиться к группе
 

Наш канал на YouTube: