Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Валентина Алексеевна Борисова 1933 г.р., д. Верхний Падун

вкл. . Опубликовано в Дивная Водла-земля Просмотров: 1836

Многие деревенские женщины привыкли щурить глаза, а Валентина Алексеевна смотрит открыто, ясно, со спокойным достоинством. Ее красивые, выразительные глаза освещают лицо голубым огнем. Она - сама женственность, мягкая, доброжелательная, заботливая. Зоя Никифоровна Русалеина сказала, что «у неё глаза, как от телёнка, большие глаза». Мама Валентины Алексеевны была сестрой Марфы Акимовны Ковиной.

Я всё время пою песни

- Родилась я в деревне Верхний Падун, 1933 года, 1-го мая. Ну ходили мы в школу на Водлу за 10 километров. Четыре класса я кончила, потому что школа далеко потом была. Стали в колхозе сено пограблять, да косить, да боронить, пахать. 19 лет исполнилось, вышла взамуж. Муж мой в Бочилово был, мы в Бочилово уехали туда. Там 15 лет прожили. Леспромхоз закрылся. А у меня муж заболел. Ну в 66-м году переехали сюда на Водлу. Вот с тех пор живём. 6 дочерей, 14 внуков.

- А как Вы с мужем познакомились?

- А познакомились – в одной деревне жили, ак познакомились? Гуляли вместе, на вечорки ходили. Они к нам приезжали, у нас там вечорки были. То у них на деревне вечорки были. Познакомились. В армию его взяли, а зрение было плоховатое, вернули из Петрозаводска. И вот он приехал, там в Бочилове-то и устроился. Потом приехал, я не пошла чего-то замуж. А потом второй раз приехал, вышла замуж. Мать егова с нами жила, 26 лет, свекровушка моя.

Вы всегда пели хорошо?

Вера Николаевна:

- У ей голос хороший!

- Как могла. Артистов-то не было. Раньше мы часто пели. А теперь когда собираемся-то? Никогда. Я вот что ещё пою: я если режу тряпки, дома делать-то нечего, тряпки режу, вяжу кружки. Я всё время сижу и пою песни.

- Вы наверно много песен знаете?

- Всё песни пою сижу. Частушки да песни распеваю. Так вот так.

- Какую-нибудь еще нам песню споете?

- Песню? Сейчас?

Милосердная сестра

(Второе двустишие строфы повторяется)

Между горами Алтая,

Между двух огромных скал (гряд?)

Пробирался ночкой тёмной

Санитарный наш отряд.

Впереди их шла повозка,

На повозке красный крест.

Из повозке слышны стоны:

«Скоро, скоро ли конец?»

«Погодите, не спешите», -

Унимала их сестра,

А сама едва дышала,

Вся измучена была.

«Вот на станцию приедем,

Накормлю вас, напою,

Всем повязки переправлю,

Женам письма напишу»

Партизан письмо диктует:

«Здравствуй, милая жена!

Жив я, ранен не особо,

И домой приеду я».

А второй письмо диктует:

«Здравствуй, милая жена!

Жив я, ранен прямо в сердце,

И домой не жди меня».

Тут сестрица встрепенулась,

Над кроваткой обернулась,

Над кроваткой обернулась,

Милосердная сестра.

- «Что с тобой, мой милый мальчик?

Или пить тебе подать?»

- «Ничего, сестра, не надо,

Я уж начал умирать».

Беседа с этнографом Константином Кузьмичом Логиновым

- Когда она начиналась, отжинаха?

- Когда весь хлеб уберёшь. Всё заберёшь в кучки. Чтобы хлеба не было на поляны ни одного снопа. Вот всё приберут, а тогда и делать отжинаху. Она и называется отжинаха, отжалися совсем, тогда и отжинаху делают.

- ... А в этой деревне, на Нижнем Падуне, была часовенка. Мы с Верхнего Падуна на лодке реку переезжаем с этыма вербушками. А там тётя Дуня была, Афонина. Она ну как бы замещала, служила там. Она какие-то небольшие знала службы. Вот эты вербочки мы принесём и всё поставим. Вот она эты молитвы все прочитает, а потом мы вербушки домой забираем.

- А где их держали, в дому-то?

- А домой надо в какой-то угол в горнице класть. А потом скотинку выгоняют.

- Ну выгоняют скотинку. Говорят, ругаться нельзя?

- Да-да, ругаться нельзя. Вообще ругаться нельзя.

Забывай родиму, а вспоминай судиму

- Пришла вечером, а телёнка нету. Туды, сюды, - нет телёнка! Ночь – телёнка нету, другу – телёнка нет. А потом, така женщина была, как-то она отведыват скот. Мы ей просили. А на второй день пошли, а наша телушка за семь километров ходит. Еле пригнали, поймали. Можот, просто так, а можот, чего-то есть. В деревню Трубину туды ушла, деревня Трубина. А с Трубиной к нам на работу ходили в Бочилово. Пришли и сказали, что там телёнок чей-то ходит.

- Обратно-то трудно было гнать?

- Да. А вот мы скотину водили из колхоза в Колодозеро. Надо было сдавать шерсть, и надо было сдавать масло, и 40 килограмм надо было сдавать мяса. И вот мы эту скотину водили сдавать в Колодозеро. У меня папа знал всё. А так эту скотину попробуйте-ко в Колодозеро увести, разве она не побежит по лесу? Вот он меня научил выломать прутышки. Вот прутышки выломашь и скажёшь: «Забывай родиму, а вспоминай судиму» и этыма прутикамы хлыщешь, верёвочку накинешь, она идёт, ты следом идёшь, как этот…, честно слово! На судиму пойдёт дак. До Колодозера с Салмозера – 17, там до Корбозера – 10, а там ещё 27, вот сколько километров надо вести.

- …Ведь есть такой обычай, что солнышко сядет – молока давать нельзя.

- Не в такую же пору, дают днём. После солнышка мы и сами не пойдём. Вот если мы теперь покупаем, мы идём уже раньше.

- …Муж ругает её, а она чего сделает? Потом подсказал он ей, что ты ищи каких-ни. Каку-то бабушку нашли. Потом всё, пятеро детей было.

- А где она жила?

- На Вамы, они на Вамы жили.

- На свадьбе сделали так, что детей не было?

Поговорки

Бог-то Бог, но будь сам неплох.

В кажной избушке свои пирушки.

- …Ритатушки-ритата.

- Это и называлось ритатукивать?

- Да.

Ладушки, ладушки

Ладушки, ладушки,

Где были? У бабушки.

Чего ели? Кашку.

Чего пили? Бражку.

Бражка сладенька,

Бабушка добренька.

Попили, поели,

На головку сели.

У! Улетели!

Сорока-ворона

Сорока-ворона

Кашу варила,

На порог скакала,

Гостей ожидала.

Гости долго не пришли,

Дети кашу расхватали.

Одному горшок,

Другому масленичёк,

А ты, чего-то, большой, ничёго не делал:

Дров не носил,

Воды не носил,

Тебе ничего не будё.

(Я не знаю конца).

Бай, бай, баю бай

Бай, бай, баю бай,

Баю Настеньку давай!

Спи-то, Настенька моя,

Спи, бажоная!

Богородица Мария,

Засыпи дитя скорие!

Лю, лю, люли лю,

Засыпи и успокой.

Спи-тко, Настя,

Бог с тобой!

Делать нечего тобой.

Делать нечего,

Спи, дитя, до вечера.

Спи, дитя, до вечера,

Спи до утренней зори,

Не разбудим никогды.

Я не стану будить,

Нешто трогать, шевелить.

Пускай Настенька поспит.

Спи-тко, Настя, личко бело,

Мне водитцы надоело.

Бай, бай, баю бай!

Надоела возня,

Я у батюшки одна.

Ой бай да побай,

Ты, собачка, не лай,

Меня, Настю, не пугай!

Если Настеньку разбудишь,

Собаками-то будешь.

Лю, лю, люли лю,

Ты собачками-то будешь

Росколочённая.

Люли, люли, люлюшки,

Белый день на улушке.

Распевают петушки,

Люли лю, люли лю.

Вы не пойте, петушки,

Не будите Настеньки!

Пресвятая Божья мать,

Повали младеня спать.

Повали и успокой.

Спи-тко, Настя, Бог с тобой.

Бай бай, баю бай,

Ой бай да побай!

Господь, тебе веку дай!

Господь, векушку,

Дай человекушку!

Всё!

Бука титю съела

- За пояс кладовать топор – мальчик родится. Если беременная, когда садится, правой рукой опирается – мальчик будет.Если родишь первого мальчика, будешь пять лет молодухой: молоденька, красивенька, не изменишься в лице. А девочку, дак не знаю.Когда рожать – волосы распустить.Пуповину зачиркивали грудным молоком – три раза. Бабушка или мать пяткой ребёнка перекрестят, чтобы спокойным был. Заговаривают родимчик, грыжу на родимом месте. Тестом из муки на грудном молоке плечики помазать, если щетинка. Заносила ребёнка свекровь, на пороге заговаривала. Женщина в баню ижет после рождения. Когда ребёнок учится ходить, чертят ножом в воздухе перед ним кресты, отступая – страх снимают. Показывать ребёнка в зеркало нельзя, пока зуб не вырос. В год стригли. Ноготки до года мать обкусывает, ножницами нельзя, а то жизнь окоротишь. Чтобы отучить от груди, шубный лепочок к груди приставят и говорят: «Бука титю съела». Бабушке, которая крестила, давали материал на платье. Я сама чужих детей крестила. Кругом ванны ходили. Крёстна несёт на руках ребёночка. Бабушка Вилкова идёт, дак уже ребята навстречу ей бежат, у ей в кармане конфетки для каждого.Крёстна свой крестик отдаёт, ей дарят что-нибудь.Муж её – крёстный. А бывает и парень молодой.(Чтобы позвала крёстным, не позовите). В 67-м году крестили. Булавку от сглаза пристёгивают ребёнку. Сажей за ушком мажут, чтобы не сглазили. Если чужой войдёт, надо унести ребёнка.

Ой, какой говнишко!

Валентина Алексеевна показывает, как снимать сглаз. В одной руке чашка с водой, другой моет ручку двери, вода стекает обратно, и этой водой она умывает лицо.

- То есть, Вы намывали ручку, обратно эта вода попадала, заряжалась и…

- Да.

- А что Вы пошептали?

- Я ничего не шёптала. Может, кто-то шёптал, но я не шёптала ничего.

- Можно и без этого.

- Этой водой его намыть, накупать. А потом потри глаза. Вот здесь на угол стола нальют воды. Вот так ведут, ведут, ведут сюда (по диагонали). Потом опять на другой угол и ведут, ведут, ведут сюда. И так три раза надо сделать. И тоже этой водушкой помыть надо и чишнешь на лицо – плеснёшь. Ложки вымыть. Снимают призор. И будет спокойней. У меня свёкрова это делала сама. Или скажут: «Вот какой хороший стал!» Его переговорят просто. А чтобы не сглазить, говорят: «Ой, какой говнишко!»

Памяти Веры Николаевны Исаевой

(из письма)

Дни уже стали дольше, и на душе светлей. Занимаюсь - вязала кружки, на пол кидать, а сейчас вяжу себе носки.

Да, дорогая Анна Семёновна, очень жаль Веру Николаевну. Я всё ещё не верю. Думаю, неправда, хотя умерла на моих глазах. Умирала очень тихо, не крикнула и ничего не сказала. Глаза закрыла, раз пять вздохнула, и всё. Ничего не надо, никого не жалко. Такая уж, верно, судьба, столько веку отведено. Нас осталось из Падуна совсем мало, и ходить скоро будет неткому, да и ходить далеко не могу, ноги болят.

24-го февраля сорок дней Веры. Да, была человеком хорошим, женские и мужские дела знала. А такой у нас на Падуне был народ доброжелательный, трудолюбивый и гостеприимный. Не такой был народ, было бы ещё тяжелей пережить войну. Всем делились женщины, пахали на лошадях и на быках, косили. Всю работу надо было делать, и колхозную, и свою. А как сядут отдыхать, поют песни. Мужья были все на фронте, и молодые парни. И всех почти убили, вернулось четыре человека. Ну что же, на то была война. В нашей деревне были одни девчата, только два парня. А в другой все были ребята, только три девчонки.

У Веры Николаевны папа потонул рано, вот ей приходилось маме помогать и мужские дела. Всё с ребятами рыбачила и вот, пока была жива, и здесь рыбачила. Это было ейно занятие.

Ну, царство ей небесное! Мы ничем помочь не можем.

Крутится, вертится шар голубой

(3-я и 4-я строки каждого куплета повторяется)

Крутится, вертится шар голубой,

Крутится, вертится над головой,

Крутится, вертится, хочет упасть,

Ранили парня, дак что за напасть!

Лесом, полями, дорогой прямой

Парень идет на побывку домой.

Ранили парня, дак что за беда!

Сердце играет, а кроф молода.

Скоро он будет в отцовском дому,

Выйдут родные навстречу ему.

Станет его провожать у ворот

Та, о которой он песню поёт.

Парень подходит: нигде никого!

Горькое горе встречает его.

Горькое горе, жестокий удел -

Только скворечник один уцелел.

Только висит над колодцем бадья.

Где ты, родная деревня моя?

Где ж эта улица, где ж этот дом?

Где ж эта девушка, что я влюблён?

Вышла откуда-то старая мать:

«Где же, сыночек, тебя принимать?

Все поразграбили, хату сожгли,

Настю, невесту, с собой увели».

В дымной землянке погас огонек.

Парень в потёмках на сено прилёг.

Зимняя ночь холодна и длинна.

Надо бы спать, да теперь не до сна.

Дума за думой идет чередой:

«Поздно же, видно, пришел я домой!

Нет мне покоя в родной стороне,

Сердце мое полыхает в огне.

Жжет мою душу великая боль,

Ты не держи меня здесь, не неволь.

Эту смертельную муку врагу

Я ни забыть, ни простить не могу».

Из темноты отзывается мать:

«Разве же стану тебя я держать?

Вижу я, чую, как сердце болит.

Делай, как знаешь, как совесть велит.

Поле да небо, безоблачный день.

Крепко у парня затянут ремень.

Ловко прилажен походный мешок.

Свежий хрустит под ногами снежок.

Вьется и тает махорочный дым.

Парень уходит к друзьям боевым.

Дальше и дальше родные края.

Настенька, Настенька, песня моя!

Встретимся, нет ли, мы снова с тобой?

Крутится, вертится шар голубой.

Крутится, вертится, хочет упасть,

Кавалер барышню хочет украсть.

О бабушке

- Ячмень да овёс. Ну мы с ей ходили жать. Такие раньше были старухи крепкие. Я так есть-то хочу! Полё у нас – дома видно. Сама жнёт, жнёт. «Бабушка, пойдём обедать!» «Погоди, сейчас ище, сейчас!» «Бабушка, я йись хочу, пойдём обедать!» «Ты пойди пообедай, Валюшка, а я ещё пожну. А ты мне принеси кусок хлеба, я сяду да съем». Ну ладно, я пошла. Есть хочу, дак пошла пообедала. Рядом тут дом. Хлеба ей взяла. Вот хоть бы она на межину села да этот бы хлеб съела. Она вот так в передник его сунула. Откусит, и ест хлеб, и жнёт, и жнёт, и жнёт, и жнёт. Таки были трудолюбивы. Ночью пахали.

О бажатинке Дарье

Я водила лошадь у бажатинки[1] Дарьи. У йих же мать рано умерла, в войну, от голода, видно, умерла. На Вирозере жили. У кого было что продавать, дак те ещё немножко тянулиси. В Кенозере – там, в этой в Архангельской области, так хлебом богато было. Дак у кого там вещи были хороши – ну там платья, польта, что тако хорошоё – туды всё носили и обменивали на хлеб. А у кого как не было, у ей, верно, не было ничего, пока было сколько-то, а потом бедная умерла.

- Рыбу там не ловили?

- На Вирозере ловили. Дак у них мужика-то, никого мужика не было там, дак кто буде ловить?

- Вера Николаевна ловила.

- Дак Вера Николаевна – одна. На Падуни моя сестра любила рыбачить, ой, любила рыбачить! А тётка эта жила на Падуни, против нас в оккурат. Дарья Осиповна. Она их взяла. Их две было девушки. Отца на войну взяли, убили. Мать во время войны умерла. И их тётка взяла, и тётка воспитывала. У тётки и воспиталиси. Потом одна, Шура, вышла в Кубово замуж, тая старше. У Шуры тоже мужа кто-то убил. Не знаю, кто, ночью так. У Шуры дети остались. Потом там дети по тюрьмам тоже пошли. Такая жизнь была нехорошая. А она вот за этого Васю вышла, и тоже шестеро детей было. Все здесь работали.

Дайте чашечку ещё крепкого. Спасибо. Она держала корову, потом на Водлу уже её перевезли. Все переехали с Падуна на Водлу, а у ней никого нет. Перевозить-то ей некому. Корову-то жалеют оставить. Ну потом тут собралиси, знаете, ну свои, и помогли ей. Она корову на Водлу перевезла. Она еще на Водлы сколько лет корову держала. Мы с Толей, вот с моим мужем, приедем в гости. Она в гости нас созовёт. Папа да мама у нас на Водлы уж жили, у сестры моей жили, оны с Водлы их перевезли сюда(?) В гости нас созовёт, Толя ещё купит. А молока напарит, такое молоко парное, с пенкой, хорошоё! А холодно было, дров-то мало, заготовить-то некому. Не могла. Ну вот как я сейчас. Я щас дров разве назаготовляю? Я готовых, мне дети принесут. Племянница – у ней шестеро детей, а другая в Кубово. А больше у ней никого – ни сестёр, ни братьев – никого не было. Ну она эту коровушку держала, долго держала. Потом не замогла держать. И вот ему отдала. Сватье Анны отдала корову. А они, вот я не помню. Я уж в Бочилове была замужём. Долго ей держали или сразу сдали? Что-то говорили, что четыре тысячи за ей выручили. Тогда деньги ведь больше были.

Она потом заболела, они ей к себе взяли. Я приезжала домой к себе в гости, дак я к ей ещё ходила. А она смотрит так. Жакетка ейна плюшевая на стене висит. Она смотрит по стенам. А у старух ведь у всех по сундучку, были сундучки, там платья были, да платки, да всё. А она племянницы-то боялась. Знашь, у дочки бы она, может, не боялась бы. У ей платков был полный сундук. Она так смотрит, смотрит: «А вот, Валюшка, тебе дать-то на память нечего». Уж это поняла, что она умрёт. Я говорю: «Бажатенька, крёстна!» А ведь раньше в деревне бажатинкой звали. Так-то крёстна. Я говорю: «Бажатинка, мне ничего не надо». Ну она больше не стала говорить. Последнее время, говорят, дак, ну, зятя бояласи. Зять – дак он уж не взять. Потом она умерла.

В доме отца без тревог и волнений

(На мотив песни «Бедная девица, сердце разбитое».

Последнее двустишие в строфе повторяется)

В доме отца без тревог и волнений

Девушка Катя жила,

Ранней любви, баловства, наслажденья,

Точно цветок, расцвела.

Годы идут, и она подрастает,

Любовь взволновала ей кровь.

Замуж ей выйти пора наступила,

Отец жениха был суров.

Строгий отец был на брак не согласен,

Катенька слёзы лила.

Но уж конец был достаточно ясен:

Ночью ушла от отца.

Годы идут, словно волны морские.

Он её стал не любить.

Черпнула Катенька первого горя,

Девичья грудь стала ныть.

Бросил её тот парнишка негодный.

Не на что ей стало жить.

Не умереть чтобы смертью голодною,

Стала с гитарой ходить.

Станет она под ларьком и зальётся,

Крепко гитару прижмёт.

Мигом у Катеньки круг соберётся,

Весело Катя поёт.

Иной ещё слушатель с пьяною рожей

Предложит, мол, выпей вина.

Душу наполнят ей девичьи слёзы,

Ой, жизнь тяжела ей была.

Однажды прочёл я статью в газете,

Статью со слезами в глазах:

Найден был труп неизвестной девицы

С разбитой гитарой в руках.

Спи же, красотка, ты, всеми забытая,

В сумрачной нашей земле!

Некому даже сказать на могиле:

«Вечная память тебе!»

Так кончилась жизнь вот этой девицы.

Жизнь ей грозою была.

В сумрачной нашей огромной столице

Таких, как она, не одна.

Жил на свете красивенький парень

Жил на свете красивенький парень.

То не парень, а просто беда:

Кудри чёрные, чёрные брови,

Голубые большие глаза.

Вот настало суровое время,

Над страной пронеслася гроза.

Взяли в армию милого парня,

Голубые большие глаза.

До вокзала его провожали

Две подружки и старая мать.

Милый друг уезжает далёко,

Милый друг уезжал воевать.

Дни за днями идут чередою,

И недели сливаются вновь.

Только парень чего-то не пишет,

Даже девушке адрес не шлёт.

Вот однажды, числа я не помню,

Как-то в ясную лунную ночь

Кто-то тихо в окно постучался,

Это парень вернулся домой.

Перед матерью стал он, как странный

И как будто совсем уж чужой.

Кудри чёрные были уж сбреты,

Пуля выбила глаз голубой.

- Я, мамаша, вернулся калека,

Может, в этом я буду не прав,

Только вместо руки моей правой

Как-то странно болтался рукав.

- Только бедная девушка Лиза

Будет встречи бояться со мной.

Ой зачем я, парнишка, - калека!

Ей понравится парень другой.

- Только бедная мать втихомолку

Будет слёзы горячия лить,

А я, бедный парнишка-калека,

Не смогу завернуть закурить.

Летел казак через долину

Летел казак через долину,

Через Амурские края.

Кольцо казачка подарила

Она своему казаку.

Она дарила, говорила,

Что через год буду твоя.

А год прошёл, казак стрелою

В село родное поскакал.

Увидел хату под горою,

Забилось сердце казака.

Навстречу шла ему старушка,

Она шутила, говорит:

«Напрасно ты, казак, стремишься,

Напрасно мучаешь коня.

Тебе казачка изменила,

Другому счастье отдала».

Он повернул коня направо

И в чисто полё поскакал.

Там снял с плеча свою винтовку

И жизнь покончил навсегда.

«Пускай казачка вспоминает

Меня, лихого казака!»

Соколовский хор у Яра

(Нина Григорьевна Башкирова нашла на чердаке альбом деверя

Петра Васильевича Башкирова, там были слова этой песни.

Последнее двустишие в строфе повторяется)

Соколовский хор у Яра

Был когда-то знаменит.

Соколовского гитара

До сих пор в ушах звенит.

Ты не езди, милый, к Яру,

Даром время не теряй,

А купи себе гитару,

Меня почаще забавляй.

Тройка мчится быстро к Яру,

Сердце рвётся на простор,

Чтоб забыться под гитару,

Услыхать цыганский хор.

Там жила цыганка Зара,

Запоёт – долой печаль!

Краше жизнь казалась наша,

Всё за песни дать не жаль!

Но судьба переменилась,

И судьба порою зла:

Цыганка Зара простудилась

И наутро померла.

В эту ночь гостям у Яра

До утра пришлось грустить,

Соколовского гитара

Не могла развеселить.

Соколов-бедняжка с муки

Пуще всех перестрадал,

Взял гитару в свои руки

И сломал напополам.

Ой васюльки, васюльки

Этот вариант дополняет вариант Матрёны Матвеевны Льдининой:

тут объяснение, за что он её убил.

Одна песня разделилась на две, так бывает в фольклоре.

(Последнее двустишие в строфе повторяется)

Ой васюльки, васюльки,

Как вы красивы собою!

Я помню, у самой реки

Мы целовались с тобою.

Я ли тебя не любил!

Я ли тобой не гордился!

След твоих ног целовал,

Чуть на тебе не женился.

Где-то соловушка пел,

Где-то в далёкой долины

Ты меня клялся любить,

Клялся любить без измены.

В жизни один только раз

Я пред тобой провинился.

Ты не хотела простить,

Я не хотел извиниться.

С тех-то и нынешних пор

Жизнь потекла по-другому.

Ты увлеклася другим,

А я увлекался другою.

Пой, цыганочка!

- Пой, цыганочка!

- Я боюся.

Люди скажут,

Что я горжуся.

Кто тебе скажет,

Плюнь тому в очи!

Гуляй, дочи,

До полночи!

Дочь гуляла,

Мать не знала.

Сестра родна

Всем людям рассказала.

Не зимой, не летом

Эту песню пела 90-летняя Мария Петровна Васюнова в 1970 г., но разобрать запись трудно.

Валентина Алексеевна прислала мне слова, а потом спела в 2008 г.

Не зимой, не летом,

Раннею весною

Мы гуляли, Саша,

Сашенька, с тобою.

В саду канарейка

Громко распевала,

Громко так, уныло

Голос раздаётся,

Верно, моя Саша

С милым расстаётся.

Выходила Саша

За новы ворота,

Говорила Саша

Речи потайные.

- Куда, милый, едешь,

Куда уезжаешь?

На кого ты, милый,

Меня оставляешь?

- На людей, на Бога,

Вас на свете много.

- Нас на свете много,

Вам же путь-дорога!

- Дорогая Саша,

Не стой передо мною,

Не стой передо мною,

Не уливай слезою.

Не стой передо мною,

Не уливай слезою.

Про нас люди скажут,

Что я жил с тобою.

Пускай люди скажут,

Я их не боюся,

Через два годочка

Я к тебе вернуся.

Через два годочка

Да я к тебе вернуся.

Я к тебе вернуся,

На тебе женюся.

- Вы откуда эту песню помните?

- Сватья Анна моя знат эту песню. С детства меня учили.

- Кривоносова?

- Да. Мы с ей пели эту песню.

Ой полюшко, поле

(Последнее двустишие в строфах повторяется)

Я была в Песчаном, а там Лариса Александровна, подружка моя, нанесёт мне много журналов. И я там вычитала в журнале "Сельская новь" и скорей её записала.

- А мотив Вы сами придумали?

- Я слышала, один мужчина по радио пел. Но только не такая длинная.

Ой полюшко, поле, несчастное поле!

Трава под курганом покрылась росой.

Под этим курганом схоронена мама,

Глаза голубые закрылись тоской.

Стоит одиноко девчонка, рыдает

И тихо, по-детски маму зовёт.

Туманы, туманы, скажите, где мама.

Но мама моя никогда не придёт.

Густые туманы по полю гуляют

И будто о чём-то хотят мне сказать.

Туманы, туманы, скажите, где мама.

Её, дорогую, нигде не сыскать.

Она умерла, мне было три года.

С тех пор на могилу ношу я цветы.

Никто не обнимет, как ты мне когда-то,

Никто не целует так нежно, как ты.

А ветер развеял седые туманы.

Как прежде, стою у могилы одна.

Цветы поливаю своими слезами,

Такая на долю упала судьба.

Я вас умоляю: любите вы маму!

Ведь мамина ласка дороже любой.

В душе моей мама не умирала,

В душе моей мамины свет и покой.

Сегодня девчонка в день свадбьбы другая.

Как белая чайка, у моря грустит.

Ой мама, ой мама, прости, дорогая,

Пришла я на свадьбу тебя пригласить.

Ой полюшко, поле, несчастное поле!

Трава под курганом покрылась росой.

Под этим курганом схоронена мама,

Глаза голубые закрылись тоской.

Из блокнотов 2002 - 2007 годов

У нас приимчливы люди были– туристов принимали.

Пекло – лопатка, чтобы хлеб в печку сажать.

Дельница – рукавица.

Шайка – деревянная лохань для мытья.

Крюк – кочерга.

Копыл – копылы, копылья - в дровнях стойка между полозом и настилом. На эти копылья кладовают доски.

Прибайник – предбанник.

- Мы не думали, что тут будет гостёбище.

Васюнов Алексей (не тот, что в книге) был мельником, а мельница – где Печки.

Тротуары – дощатые дорожки.

Станушкой называют ситцевую длинную рубашку.

Двоима носят.

Вица – ветка отломанная, прут.

Каньги – валенки.

Коробейка – для платьев, овальная в плане.

Кара – разделочная доска. На этой кары мясо, хлеб нарежут.

Косая огорода – северная изгородь из косо поставленных жердей.

Рукотёрка – для рук, потемняе, потолще. Для лица – полотенце.

Вехоть – тряпка для пола. Вехтя нет.

Моему мужу братан был.

Луда – луды (каменная плита)

Еёный муж.

К скотинке привыкнуто всю жизнь.

На машиниста было поступлено.

Она тогда была могутнее.

Корову отдала и плакала.

Побесёдуйте ещё!

О видеосъёмке застолья у Валентины Алексеевны в честь Иванова дня

(Из письма)

Получила от вас кассету, спасибо большое за ваше беспокойство. Посмотрели с дочкой у Гали. Мне очень не понравилось: я с фартуком. Остареешь, станешь глупой. Снимают на камеру, а я сижу, всё утираюсь фартуком. И никака женщина не подсказала, что сними фартук; со стороны-то видней. Я не замечала сама: как готовила, так с ним и за стол села. Но а остальное всё хорошо.

Люблю – обнимаю

Валентина


[1] крёстной

Присоединиться к группе на ФэйсБук

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа: Общедоступная · 1 550 участников
Присоединиться к группе
 

Наш канал на YouTube: