Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Александра Федоровна Петрова 1931 г.р., д. Верхняя Половина

вкл. . Опубликовано в Дивная Водла-земля Просмотров: 1329

Я узнала Шуру молодой и не представляла, какую бездну древних обычаев и таинственных историй она знает. К старости она ослепла, думает, что Бог её наказал за то, что она работала в магазине, устроенном в бывшей часовне. Я и не поняла, что это была часовня. Богатства своей памяти она открыла этнографу Константину Кузьмичу Логинову, а впридачу и мне рассказала сказки и потешки. Раньше же я только восхищалась расписной заборкой, подновлённой ею, и рисовала комнату, где Шура чай пьёт.

Лёв да кот

-А Вы тогда эту заборку сами подрисовали?

-Я сама. Рисунки были таки -только что пятнышки, краски не было, мы с Половины привезли таку. А я надоставала краски всякой, да кисточки ученической маленькой да, и размалевала. Долго малевала, месяц малевала, с той да другой стороны, дак целый месяц малевала. Да и надолго хранили. А потом запачкаласи, стала тёмна, да Митя говорит: «Шура, тут некрасиво, как медведь стоит, закрась ты ей». Была голубой закрашена у меня. Она голубая была.

-На этой двери кто был нарисован?

-Лёв да кот. Кот на цепи: дуб-то зелёный. Он на цепи был привязан. Дак и этой заборке-то, она 903-го года, было там и написано, мастер-то делал, 1903-го года, дак вот ей сколько годков-то, этой заборке, вот этому шкапу-то, дверям-то. А я всё замалевала, взяла и замалевала. А потом-то и схватилась -тихонько бы, может бы, я как-нибудь покрасила, може месяца три бы красила. Мне стало самой нравиться. Ой-ой-ой, пошто мы всё решили, а? Решили, дак боле не воротится. Вот таки дела.

Сказки Александра Фёдоровна услышала от свекрови Евдокии Николаевны Петровой 1904 г.р. с Матлахты за Водлозером.

Маша и медведь

(сказка)

Жили-были старик со старушкой. У них была внучка Машенька. Маленькая, небольшого росту. Вот. Держали оны коровушку. Старик и говорит:

-Старушка, я пойду проведаю покосы. Можо, травка выросла, дак надо на коровушку-то сена накосить.

Она и говорит:

-Да я-то не могу, то ведашь ты.

-Я-то накошу, а только ты мне обед готовь.

Она говорит:

-А кто будет носить?

-А Машенька.

-Да она дорожки-то не знат.

-Я пойду, -говорит, -да стружек настругаю, а она по этым стружкам и приде, обед мне принесё на покос.

Ну ладно, уговорил. Утром ни свет ни заря сходил поглядел покосину -трава хороша.

-Ну, -говорит, -завтра пойду косить сено, а ты мне обеды готовь.

Взял косу, да топор и ножик, пошёл утром рано. Срубил колышек и идёт да стругает стружки на дорожку. А медведь-то в кустах сидел, он его не видел. Дедко иде струга, а он тоже идёт стороной. И вот он до пожни дошёл. Взял да косу направил, стал косить.

А медведь-то тем временем эты все стружки-то на свою дорожку и перетаскал. А он не овяртывается, идёт да дальше косит да всё. И зашёл в свою избушку.

А утром бабушка печку истопила, напекла, наварила, калиток[1] да, пирогов да, всего:

-Машенька, вставай. Надо обед нести. Дедушко там обедать-то хочет.

Молока налила, да в корзиночку всё положила. Наклала на батожок корзиночку, и Машенька пошла. Идёт, стружки видит: «Ну, к дедушку иду». По стружкам шла да была[2]. Пришла к избушке. Пожни никакой не видно. Потом, как открыла дверь-то, а там сидит медведь за столом. И зыбочка висит там, и медвежоночек в зыбке лежит. Машенька испугалась, заплакала, хочет обратно. И выбежала, дверью-то хлопнула.

-Не бегай, подружка, не бегай! Когды побежишь, дак я всё равно догоню да тебя съем. А так будешь моего медвежоночка качать.

-Я пысать пошла!

И зашла.

-Вот, -говорит, -батожок клади на лавочку, гостинцы клади на полочку, а сама садись за зыбочку. А я тебе отведу роботку. Завтра ты мне калиток, пирогов да всего-всего напеки. Я завтра рано уйду на охоту. А приду, чтобы у меня было всё готово!

-Я с таким уговором тебе напеку, что отнеси дедушке да бабушке, чтобы они знали, что я жива. А только придешь, дак обедать-то не садись, а то поешь да спать ляжешь.

А когды выбежала в коридор, увидела -кошель его висит. -

-Я в кошель-то всё положу. А ты придешь, сразу схвати и неси!

Ну ладно, уговорила. Ушёл утром рано медведь. Машенька пошла, там два погреба (три было, а в третий не велел он ходить), полны картошки. Она картошки набрала, начистила, наварила. Муку он ей отвёл. Наскала, колобов намешала. Пирогов напекла, на стол наложила, полон стол. А остатки -сама села в кошель, да пирогами, да калитками, да колобами прикрыласи и сидит. У порога кошель-то, ждёт медведя. Вдруг идёт, вступат, открыл дверь:

-Ой, кошель-то готов!

А полон стол.

-Поем! Нет, поем, дак, -говорит, -я спать лягу, как она говорила. Лучше я потащу кошель.

Вот схватил кошель, навалил и побежал. Бежал, бежал, летом жарко, весь вспотел. Видит пенёк:

-Сесть было на пенёк! Съисть было бы колобок, Машенькиного постряпеньица, Машенькиного попеченьица!

А она и кричит:

-Медведюшко, батюшко! Не ешь, неси дедушку, неси бабушке. Я высоко сижу, далеко вижу.

-Ой, кака глазистая! Ведь далёко убежал-то!

Ну схватил кошель да опять бежать. Опять бежал, бежал, весь устал. Опять пенёк. Он опять:

-Сесть было на пенёк! Съисть было бы колобок, Машенькиного постряпеньица, Машенькиного попеченьица!

А она:

-Медведюшко, батюшко! Не ешь, неси дедушку, неси бабушке. Я высоко сижу, далеко вижу.

Медведь тогда схватил, побежал. До того она ещё ему сказала, что первый наш дом, от поля первый дом. Ну он и бежать. Пришёл к поляны:

-Ну теперь рядом дом. Видно.

Прибежал, а собаки-то зачуяли, что медвежий запах тянет. Он скорее, скорее, да прибежал к первому дому. Да собаки прибежали, стали его рвать. Он кошель бросил на крыльцо, сам кувырком. Через поляну кувыркается, только его шерсть летит. Его весь зад-то и вырвали! Он до первой деревины добежал, да в деревину-то, в маковку-то выстал[3]. Собаки полаяли, полаяли, никто не идёт, да домой вернулися.

А дедко с бабушкой услышали. Она говорит:

-Поди-ко сходи, эк собаки-то лаяли. Не медведь ли всяко в деревне был?

А так выйде, открое дверь-то, а кошель-то и лежит.

-Ой, -говорит, -медведь кошель притащил!

А она там и говорит:

-Дедушко, это я в кошеле! Занеси-ко меня!

-Ой, дак ты, Машенька, жива?

-Жива.

-Ну, слава тебе, Господи!

Затянул кошель, розвязал. А у ей там пироги, калитки и колобы.

-Дак, Машенька, где ты взяла?

-А сама напекла и его уговорила, чтобы он вам снёс. Вот так я и к вам приехала.

Стали пить чай да Машеньку целовать да обнимать. Да и теперь живут и людей всех переживут. Вся сказка!

Соромщина

Сказка-помазка.

Жопа пучеглазка!

Это хулиганска. Каки-то приходили девушки записывали: «Бабушка, ты, может, с картинками знашь песни?» А дедушко там, лежит на кровати: «Отопритесь, девушки, от этой глупой старухи! Она намелет муки» «Дедушко не разрешает».Я их много знаю, нагрешила. Таки хулигански песни, таки смешны, соромщина!

Я ещё знаю сказку, да не смею. Анна Семёновна, не подумай что. «Баба Яга – костяная нога», дак там твоё имя.

Баба Яга – костяная нога

Жили были сын да мать. Жили бедно. У их лодки не было, ничо. Он ходил по бережку так всё. Ванюшко звали-то сына. Мать говорит:

-Ванюшко, сходи рыбку наудь. С рыбкой, а всё-таки, грешна душа исть-то просит.

Он сходит наудит, рыбки принесёт.

-Ой, слава тебе, Господи, Ванюшко рыбки-то наудил.

Он говорит:

-Мама, сошей мне челонок. А на челонке буду ездить подальше, дак побольше рыбки наужу.

анюшко, денег-то нету.

-Дак рыбку-то будем ловить, продавать будем. Сразу-то денег нет, а потихоньку мы уплотим.

-Ну ладно, я схожу попытаюсь. Кум у меня есть.Може, и так сошьёт, без денег.

Пришла:

-Кумушко, будь ты добрый, сошей мне для Ванюшки челонок, он будет на рыбалку ездить.

-Дак, кума, челонок-то дорого, у тебя денег нету.

-А мы помаленьку росчитаемся.

-А, давай, по бедности, по глупости я вам и так сошью.

-Через сколько дней мне прийти-то?

-Дак через недельку придь.

-Вот, спаси тя, Господи, на добром-то слове! Ванюшку пойду обрадую.

Приходит, а Ванюшко на речке удит.

-Ванюшко, ну, слава Богу, рыбки принёс. Обещался кум челонок сошить через недельку.

-Ну слава Богу, мама. Неделька быстро пройдёт. Я всё равно буду ходить.

-Ходи, ходи, Ванюшко. Чем голодом жить, дак лучше…

. Неделька прошла.Челонок такой хороший,мать обрадела. Он у речки самой шил. Ванюшко пришёл:

-Вот спасибо, дядя! Челонок-то какой хороший! Мама, мне бы хлебушка взять, я поеду на ночку.

-Ну поезжай, Ванюшко, на ночку.

Принесла каку-то лепёшку:

-Господи, благослови, Ванюшко!

Отправила его..

Вот уехал он, там озёрко небольшо, залив. Кошель взял. В этот кошель полон натаскал рыбки. Надо домой ехать. А мать говорит:

-Что-то Ванюшки долго нет.

Взяла опять лепёшку, пришла на бережок:

-Челонок, челонок, приплынь, приплынь на бережок! Твоя мама пришла, тебе хлебушка принесла.

А он недалёко был, дак услышал:

-Еду, еду, мамушка!

-Ой, бажоный ты сынок, пойдём домой-то!

-Не, мамушка, рыбка-то хорошо. А кошеля-то нету. Ты навари.

А Баба-то Яга взяла услышала, что мать кричала: «Челонок, челонок, приплынь, приплынь на бережок». Недалёко жила от озера. Уехал Ванюшко, опять удит.наудил опять полный кошель.

Взяла опять лепёшкуОна пошла и кричит:

-Челонок, челонок, приплынь, приплынь на бережок! Твоя мать пришла, тебе гостинец нанесла.

Он говорит:

-Нет, это не мамын голос, это Бабы Яги. Я знаю, у моей мамы тоненькой голосок. Не поеду на бережок.

Она пошла, кузница недалёко:

-Кузнец, кузнец, скуй мене голос, как у Ванькиной матери! Если не скуёшь, я тебя съем!

Ну он поглядел, поглядел, взял поковал ей язык на наковальне. Маленько недоковал. Опять пришла, помягче:

-Челонок, челонок, приплынь, приплынь на бережок! Твоя мать пришла, тебе гостинец нанесла.

-Нет, тут Баба Яга, ты меня не омманывай! Я не поеду, ты меня съешь.

Пришла к старику:

-Ещё грубой голос. Тоньше надо б язык расковать.

Он ей тонкой голос расковал, такой тонкой язык.

До его-то мать пришла, покричала:

-Челонок, челонок, приплынь, приплынь на бережок! Твоя мама пришла, тебе гостинцы принесла.

Опять ей рыбы-то кошель подал.

-Мамушка, сейчас мне некогда. Я буду лодку так. Баба Яга приходила два раза на бережок.

-Ой, Ванюшко, она тебя съест.

-Я знаю ейный голос.

Баба Яга пришла и кричит материным голосом:

-Челонок, челонок, приплынь, приплынь на бережок! Твоя мама пришла, тебе гостинцы принесла. Молочка, творожку, всего принесла.

Подумал:

-Где она молочка нашла? Коровы нет у нас. Ну поеду, мамин голос.

Едет, видит, Баба Яга стоит. Метра полтора не доехал, она, у неё руки длинны, его схватила и потащила с челонка.Челонок причалила на бережок и притащила в свой дом. А у ней была дочка Аннушка. Его клала в кладовую. Подопрала и заложкой заложила.

-Я пойду гостей созывать. А ты печку затопи, его на пекло-то посади да в печку брось!

Она печку затопила, открыла. На пекло посадила:

-Садись на пекло!

Он сел, росщеперил руки-ноги, всё.

-Не так!

-Ну дак как?

-Уже сделай!

Он всё равно по-своему.

-А ну-ко покажи, как!

Она села, скукуркалась сгорбилась. Скукуркалась, как гармошка. А Ванюшко в это время как ей толнёт туды пеклом-то! И заслонкой прикрыл.А сам скорее…

Было три дуба у этого дома, два потоньше, а другой очень толстый. Он скорее в этот первый дуб выцапался – залез. Сидит на сучьях, на саму верхушку забрался. Вот идёт Баба Яга, постучала:

-Аннушка, открой-ко!

Дверь не открывается.

-Аннушка, верно, умываетсы. Аннушка, открой-то! Верно, умываетсы.

Дверь не открывается.

-Аннушка, открой-ко!

-Верно, на стол накрыват, гостей дожидат.

Кричала, кричала, Аннушка всё не открывает. Она взяла окошко вырвала, как-то там в окошко выляпалась, домой зашла.

-Верно, ушла ещё гостей собирать.

Назвала мышей, лягушок, зверюшок,

жуков, пауков, зайчиков, всяких, всяких зверей назвала, червяков.

-Ну садитесь, будем угощаться.

Сели все за стол. Всем тарелочки клала.

-Сейчас я жарко вытяну. Будем Ваньку есть.

Вытянула Ваньку. А борщ-то жирный, сало текёт.

-Ой какой Ванька жирный! Как будто тощий был. А гли-ко, сало-то текёт.

Разрезала, всем на тарелочки расклала. Гости едят, дак не нахвалятся. Она ела, ела, да ей Аннушкино-то сердце и попало. Она заревит:

-Ванька съел Аньку! Ванька съел Аньку!

Гости испугалися, по углам, кто куды, кто под кусты, кто в болото Лягушки в болото. Червяки в землю ушли. А она вышла на улицу. Ваньку на дубу видно.

-Ванька, ты съел Аньку! Сейчас я тебя съем!

Грызла, грызла, зуб сломала. Дуб зашатался. Ванька во второй дуб перепрыгнул. Она второй дуб грызть стала, второй зуб сломала. Второй дуб качается. Ванька в третий, самый толстой забрался.

-Не отопрусь, Ванька! Ты у меня Аньку съел! Всё равно тебя я доложна съесть.

Грызла, грызла, все зубья сломала. Боле грызть-то нечем. Топора нету рубить. Пошла к кузнецу просить топора.

-Я дуб срублю, всё равно Ваньку зажарю и съем

Пока ушла в кузницу, Ванька вскочил домой скорей:

-Мама, давай скорее в челонок да во втору деревню уедем, через озеро уедем, и она нас не найдёт.

Пока ковал кузнец топор, они той порой через озеро переехали во втору деревню. А там знакома была у матери. Дак к знакомой:

-Спаси нас! Если Баба Яга появится,, ты её не пускай.

-Я одна живу, не пущу.

Приходит, а их след простыл. Пришла к егому дому.

-Неправда, что я тебя не вижу. Ты домой убежал.

Опять и пошла. Пала на траву, катается и ревит:

-Подлец Ванька, Аньку у меня съел!

Ревела, ревела, тут ей сердцем хватило, да она тут на травке и умерла. А Иванушко с матерью живут, хорошо живут. Теперь живут и нас переживут!

Кто слухал, тот молодець.

А кто не слухал, тот подлець!

Сказки конець!

Больше манить нельзя! (обманывать). Всё! Я бы в тот раз рассказала, да там худое имя.

Челонок – это лодка. Из бревна челонок сошил. Челонки таки – корыто, стирали бельё. У лодки нос узенькой, корма широка, а тут что нос, что корма, -обои одинаковы. Выдолбил из бревна долотом да остатки стамеской. Выстругал, гладенько сделал. Денег ей не взял. Они за озером остались жить, не знали, что Баба Яга умерла. Кто-ни хоронил её. А наверно все обрадели, что Баба Яга умерла.

Я много сказок, мне бабушка росказывала, у меня память хорошая была. Она была божественная, папына мать. В деревне все звали деинка Дуня. Она была с Вирозера, тётка Ломовой. Бабушкин-то отец и Анны Ивановны отец – братья были. Их там было пять братьёв. У пяти братьёв – пять сыновьёв народилось. И деревню сделали, там десять домов, кажется, было. Марии Акимовны (Ковиной) свёкор был тоже брат бабушки. У бабушки был отец Гаврило, она Гавриловна. Два Ивана было у Вирозёровых – Большой Иван и Меньшой. Скажут:

алюшкой Иван, вставай!

Работу-то давали с малолетства. Учили-то – ой! Ручку умеешь держать, пойдём пилить, да и всё.

Крёстная – божатка Дарья – с Вирозера, за маминого брата замуж вышла. (О Дарье Осиповне воспоминания у Валентины Алексеевны Борисовой). У ней был Осип отец – бабушки Дуни тоже брат был. Валентина Алексеевна (Борисова) – племянница будёт Марии Акимовны. Тётя Маша да Валентины Алексеевны мать – сёстры родные дак. Мы все свои. Анна Кривоносова -мы тоже родня. У нас ведь «вся свита вместо сбита».Все родня, порода наша. Теперь ведь не роднятся, забывают своих:

Стары вымерли,

А молодых выебли.

Марьи Васильевны, царство ей небесное, поговорка, всё говорила, тётка Зои Никифоровны (Русалеиной). Мы с ей на Половины одиннадцать годов жили. У ей всяки были поговорки, присказки. Мити дяинка и Мити еще и крёстная. Дяинка ему стала крёстная. Я у ей переняла.

Беседа с этнографом К.К.Логиновым.

2002 г.

Умершее-то готовили

-… Старик себе гроб сделал и старухе, и крёсты, дак на сараи в сеновале долго держали. Говорят: «Ты бы убрал, дак скорий бы помер». Он грит: «А кто нам гробы будет делать?» В сарае сколько годов дёржал. Только старухы да себе сделал. А боле никто не делал заранки.

-А заранки делали в чём хоронить бабушки?

-Умершее-то готовили, закрывать-то как саван да.

-Вы ещё и саван помните?

-Дак как не помню, саван белый да на лицо что. Отца-то у меня хоронили, я маленечко хоть припомню, пятигодовая была, как был накрыт-то мой-то отец.

-А на лицо что?

-На лице вот тако вырежут, как носовой платок, да вот дырочки повырежут и накроют сначала этот, а потом саваном закрывают.

-И дырочка для рта?

-Ну для рта, для носу. А рубашки шили тут наа было молоды, а так старикам заранки времени готовят. Там кальсона, рубашки да эты… Раньше ведь это ботинок ни обували да, как сицяс наряжают, костюмов. Плели старухи, ну свяжут с тряпок такие тапочки.

-Как половичок делали?

-Но-но, ну да, с тряпочек, вот это в старину, а потом уж теперь стали всё в обутку обувать да, кто в чего закажет то и.

-А чем вязали?

-Оны спицами вязали, вот была така кака-то русска спица, одна спица. Но дырочка, дак к этой дырочке тряпку длинну возьмут, привяжут и вот туды плетут. Потом как это осприется оно, опять иголкой снова пришьют, чтобы узлов не было, и вот тапочки сплету.

-Узлы нельзя делать на смертное?

-Не, не делали этого, шили не взад, а всё вперёд. Стегали, взад не отступывали туды, как иголкой всё вперёд-вперёд шили. Я видела, как шила эта бабушка дедушку тапочки. И подушечки шила, всё вперёд, в ноги да в голову, всё вперёд шила она.

-А раньше в гроб было такое типа матрасика?

-Нет, веники бросали, листы.

-Со старых веников?

-Но, со старых, которы год повисят. Свежих не бросали, старых веников набросают, подушечки сошьют, тоже веников туда.

-Это называлось лист?

-Лист, лист берёзовый, токо берёзовый кладовали. Но. Уж он год провисит да и, это заготовляли заранки времени. Что стары люди, дак умрём, дак чтобы были венючки.

-А заранки не делали молитовку, что на лоб накладывали?

-Это оны брали в церквы.

-Тоже заранки?

-Но, покупали всё, но, и письмо в руки како-то кладовали, не знаю чё там написано. Вот оны ище живы, а старость буде, так оны и покупали в церквах, свецкы покупали церковны да, крестики да, всё покупали.

-Специальный крестик был?

-Дак крестики-то у их, раньше ить венчалиси, дак он наверно дёржит-то, долго жил, дак дёржитси. А потом денег-то ведь в старину копейки не было. Люди ведь так, без денёг. Ну дак крестика не на что купить, дак ходили без крестиков. Крещёны, а без крестиков, а умрёт, дак как,? И крестик купят. Так жили дак, худо жили. У меня мамушка дак ой, в козацихах всё проходила, с козацихов замуж вышла.

-А что такое козачихи?

-Ну а теперь как сказать и… Ну вот погоди, всё говорят... У чужих-то бар батраки или как? По-теперешному-то как? Дак от раньше козацихи называли, козациха. А вот ребят, водиццы с ребятамы, коров доит и пашет, и, этот, урожай пожнёт, этот хлеб-то. Дак вот жила и в Кумбасозере была, и где она только, вот в Архангельской области, в Ёршовой была там. И с этых вышла замуж. И так. Девушкой не пришлось ей гулять. Денег не было дак. Роботае, роботае, накормя-напоют да пяточок дают-то купить платок ли там чёго одеть в празднёк-то, дак так что кормят да поят, и всё. А расчёту нету.

Была любовь-то у нас с им хороша!

-Как вы с Митей познакомились?

-С Митёй? А мы с Митёй ведь через письма познакомились. Он был в армии. А я у еговой мамы. Я роботала, кладовщиком была там у нас в той деревне. Приедешь поздно, зерно-то принимала, дак приходилось у еговой мамы жить на квартиры. В темнях-то не поедешь, осенью, это, короткие дни. И от она неграмотна, заставляла письма писать ему, я писала письма от ей и привет напишу, что Шура Исаева пишет тебе письмо. Привет напишу. Раз написала, а она опять: «Шура, напишем письмо». Письма три написала, а он потом пишет мни самой, специально для меня пришло письмо с фронта, само печально: «Ты мне вышли фотокарточку, и мы с тобой будем дружить. Познакомимся». А я потом и говорю, пишу ему: «Да где я сфотографируюсь?», как у нас фотографов-то не было. А в город куды, денег ни копейки, ничё. Пеши я не пойду. Я не пойду туды, надо в Пудож пойти фотографироцца. А он мни фотокарточку послал. «От я тебе высылаю фотокарточку», -писал. Ещё стих его помню: «Судьба заставит нас расстаться, не заставит нас забыть, мы только можем не видаться, а друг о друге не забыть». И в письма эту карточку-то мни и клал. А от пришла эта фотокарточка.

-И Вы влюбились?

Александра Фёдоровна смущенно улыбается:

-А он красивый у меня молодый был, такой красивый сё был. Я говорю: «Ой, этак на шесть годов меня старше, дак что я молода за этого за старика разве пойду?»

-А сколько ему было?

-Ему? Ему было двадцать пять, а мине было, дак на шесть годов, ак отними, девятнадцать. Ну он женилси двадцати пяти годов, а я тогды-то молодой была. Восемь годов в армии-то отслужил дак. Ну я и не знаю и фотокарточку-то не смею никому показать, боюси. Да и цё делать, как ему написать? А вот потом пришла его тётка Дуня, еговой-то матери. «Мне от Мити фотокарточка пришла. Чё мне делать? Ты возьми его, куда мне с йим?» «Но нет уж, Шура, тебе, грит, пришла, я не возьму. Храни. Цё он там пишет?» «А пишёт приветы да спрашивает». Я ведь не буду говорить-то, шо приеду, да я на тебе, этого, женюси. Так и пишёт: «Приеду да на тебе женюси». Ой, Господи, вот жених-то мне, старик-то навязалса!

-Разве это старик?

-На шесть годов дак, а вот. А я ни с кем тогды, в то время-то ведь не дружила. У нас никого парней в деревне не было. Старухи да подростки, моя ровня была. Я говорю: «Как же я буду хранить?» «А храни». Я говорю: «Я больше те писем писать не буду». «Да шо ты, -гот, -кто мне будет писать, тебе придеццы писать». Вот я и пишу: «Митя, я подумаю. Я ищё молода взамуж идти. Шо ты мне фотокарточку, зачем послал? У меня фотографии нету, и я в Пудож не поеду фотографироваться. А вот потом што и этот год прошёл. Мине уж сполнилось восемнадцать годов. Не один год, верно, прошёл-то. Я как-то переписку с йим кончила, не стала писать ему писем. Я пошла (в колхозе жили -у нас денег нету ницё) в лесозаготовки сама, без повестки, так и пошла, по своему собственному желанию. Вот пришла, в Ниге была на лесозаготовке. Пришла, меня не берут. Дак что, у меня ни обуть, ни одеть, ни есь, ни пить. У нас вот в колхозе до того дожили, что роботам-роботам, а сто грамм на трудодень падёт. Трудодней нароботам, а всё хлеба-то нам нисколько. С мамой по семьсот да по восемьсот трудодней, а по сто грамм дак, восемьдесять килограмм, разве проживешь год? Ну и я ушла. Ушла, а ён возьми отпуск, ему дали отпуск. Война-то кончилась дак. Да в эту в Нигу-то к ней и приехал туда. И мы там с им … Он меня в кино сводил. Вот сходили, да ён мне и понравился, Митя-то, такой красивый, в военной, знашь, гимнастёрке. Вот сходили. Ночь ночевал, другу ночевал. Всё меня в кино водит. «Не выходи замуж. Я приеду, всё равно тебя заберу». И вот с той поры мы писать да писать. А он ещё три года отслужил, а пять годов его продержали в Германии чёго-то, не выпускают и всё. Восемь годов он там отжил. И вот ён потом в отпуск приехал и письмо за письмом пишёт. Ну што, я его полюбила, он мне понравилси. Я стала писать. А писали да были[4]. Ещё я его три или четыре года ждала. Да вот так от дождаласи. Он приехал в июне месяце. И вот мы стали тут с им дружить да дружить, да и подружились, что и замуж, вот так вот. Поженились.

-А сватов не посылал?

-Сваты, он с сватамы приехал-то, на двух конях. А чего, жених с армии, эт всё платьёв на себе, а хлеба, что в брюхе. А у невесты не заводить было, токо юбка да кофта, да платьё перескидка была. Два голыша сошлися, да была любовь-то у нас с им хороша! Ну а шо, он приехал на двух конях. А я и продавцём-то тут уж стала, кладовщиком дык продавцём. У меня было водки привезено, целый ящик. Ну сахар там, конфеты, там мука, всё-всё было привезено. А ему дали от кладовщика накладны. Ревизия наа[5] подсчитать. От он считал, считал, вдруг прибежал в магазин: «Знаешь что, сёдни свадьбу сделам мы с тобой». Я гу: «Дак ты что быстро так свадьба?» «А, -грит, -твоя тётка пришла, а с Падуна тётка, дак от свадьба. Дай мине литру водки, килограмм конфет, килограмм песку, муки пять килограмм, напекчи-то штобы. А завтра я приеду свататься на тебе. Чаю да ну всего набрал у меня, а денег-то нету. В долг дала ему. А ён наболюдателем на этой, пост-то был, а тридцать всего шесть рублей плотили дак был оклад. Ну и я ему надавала. Вот оны там, матушка ему напекла да и. У нас-то дома был хлеб-то, я кладовщиком, дак у меня тут уже был хлеб, у печи жить, да рук ни грить дак.

А мамы не сказала, что сваты приедут. Вдруг это вечером, в тёмнях, на двух конях приехали с фонарямы, ведь свет у нас не был. Входят, а одне старухи, один мужик крёстный его, от и приходят. Наши деревенски пришли. «У вас, -грят, -невеста, у нас женишок, нельзя ли их вместо свести?». А у меня мама расстроиласы. «А, -грит, -у ей малина ни укапала, а успиё, – грит, -она как слепой котёнок, куды она? Ни обуть, ни одеть, што ей в солому, в тукац ей завяжем да повезёшь? А он: « У меня тоже ништо, -гут, -богатства, а мы с ей поженимси». Ну вот, а она возьми да на пичь выстанет. «А, -гот, -вот вам самовар не согреть». А сваты-то, это крёстный был сват, а его-то божатка за сватью, полотенца привязаны, дак и приехали со своима. У невесты нет, а у деенки-то Мани были старинны полотенца. Она взяла привязала два полотенца одному и другому, вот оны с полотенцамы-ты. До-олги концы-ты таки, вышиты дак. Деенка-то и говорит: «Ты, это, согрий самовар, сватов надо напоить цяем». Но она там, лёжит не спит, а напечено было у ей всё да сварено да, а лежала да была. Самовар согрелси, Митя самовар отнёс в избу, водку литру поставил, на две деревни да литра водки была, ак напились. Вот она лежала, лежала, он подошёл: «Ну Федосья Ивановна, не выдаёшь, я её возом всё равно увезу. Раз она согласна, я увезу». Я потом пошла, хотела в ноги ей пасть, мне старухи там сказали: «Пади ты матери в ноги». Я токо хоцю, она с печи-то выскочит да миня схватит: «Не дам в ноги пасть. А если ты уж надумала, дак поди. А если будешь худо жить иль плохо дак, будет он тебя обижать, ко мне с обидами не ходи. Сама пошла». Она заплакала, взяла благословила, перекрестила, крёст-то мне клала туды. «Господь тебя благослови, как сама надумала дак». Но и села за стол, давай цяй наливать, да тут калитки, да всё склала да. Рыбник ище был спечен да, как раз в воскресенье было дело дак. И вот попили-поели да тут до утра и проплясали. Что старухам-то – полстопочки надо дак. Песни пропели, а утром уехали.

-А какие песни-то пели?

-А старинные. А я забыла уж тибе. «Два яблучка, два садовые. Да первой яблочёк да Дмитрий да Матвеич, второ яблочко -Александра Фёдоровна. Как это, катаются, да как? Я забыла, уж давно это, Пятьдесять годов прошло-то, как поженились.

-А не причитывали?

-Не, не причитывали, только песни оны старинны пели. Много пели песен.

-«Не жарка свеча» тоже пели?

-Нет, свечу не пели.

-А «Накатилась туча тёмная»?

-Ту пели, пели, эту пели песёнку, пели, много.

-А «За столами, за дубовыми»?

-Пели, тоже. «За столами за дубовымы, за скатерьтями шелковымы». Пели, пели, я токо первы слова запомнила, а остатки не помню. Много.

-А «Из-за лесу-лесу тёмного»?

-Ну-ну, лебединоё, ну, пели, пели. Ище гусь-то отстал от стада, пели эту, тоже пели, много пели песенок мне.

-А «Воля вольная»?

-Пели тоже, до утра пели, дак песен хватило уже.

-А такие шуточные? Смеялись над кем-то: «Сватушко, сватушко»?

-Тут така бабка была смешная-от у нас это, дак она пела такие песни, э… уже я… некультурны йись слова. Она спела, ужо погоди...

-«На тебе тетёрка»?

-Эту пела, эту пела она, эту пела тетёрку. Тут мне тётка моя пела. Это, «не щипана да ни тереблена да… Да держи ступа во дому, буде жёнка одному». Она длинна у их песня, а вот эту-то я ужо тебе спою. «У батюшка-то да у матушки-то… ой и забыла. Вот и забыла. Ак вот не с начала, надо с начала. Жила я, девушка, у батюшки, у матушки жила, сыто ела, звонко пёрнула. У родителя у батюшка, богоданные родители, каково будут покармливать, таково буду попярдывать. Ой эта бабка напела дак. А потом, погоди, забыла остатки. Нет, наверно не вспомню дак, этого, ужо. Вой-вой-вой! Йисть-то нечего у жениха, привёз туда, в этой песне дак. Ой хватилиси поужинать, у нас хлебушка нет. У нас хлебушка нету, брюшко голодно. А испекла мати коврижки, коврижки, на горшках были закрышки. Хлеб бей, стена колется, а хлеб ни ломится». К этой песни у ней было наскладывано дак.

-А как поётся? Голосом бы.

-Дак вот голос-то! Голос у меня худой стал. А худой голос, мне и не запеть, ницё ни будет с меня. Раньше пела я ведь, певала, а сицяс всё куды-то делось. А сыто ела, громко… ой не могу! (Хохочет). Смешна песня. Голос-то у ей хороший, мотив-то. Сыто ела громко … ой не могу, не могу. Я какой-нибудь один куплет, без этого. Благодарные родители, нет. У песни позабыла мотив, позабыла. Ой, запела-то я правильно, запела правильно. Мотив у ей хороший, да слова-то некультурные. От так меня замуж выдавали старухи.

-Эти сваты потом домой уехали?

-От со мной и уехали, до утра. Но две лошади было дак с намы. Нас с женихом, мою постелю клали да, подушки да, одеяла да, платьев всё, юбка да платье, дак немного. Ну да там мама сковороду дала да чашку мне и ему бокал, да вилку, да ложку, всё помаленьку собрала, да жениха да невесту посадили на лошадь, крёстного да крёстну, и там стары бабки на второй лошади уехали, Ак вот так нас привезли в деревню Митину.

-А в церковь не ходили?

-А где церьковь-то? У нас в часовенка-то была. Ак в часовенке-то вот меня Бог-то, наверно, Аннушка-то, и наказал. Я торговала в ей да кладовщиком была, зерно принимала. Я сейчас так прошу, что прости ты меня, Господи, я ведь была дурна, ничё не малтала[6], дак надо за этого меня. Я грехов-то там знашь, сколько себе нароботала? Годов пять роботала там в этом, в часовеньке-то. А потом, когды с Митей-то поженилиси мы, я ей намыла. Дейна-то моя грит: «Шура, -говорит, -ты торговала, да тут всё зерно принимала, дак возьми ты намой ты эту часовенку да». Были там иконки деревянны у нас, Никола Милостлив, потом пресвятая Матушка, эта жена Мироносица. На ставни унесены, окна закрывали. «Ты, -горт, -собери да намой иконочки, да поставь пеленочки, да всё поставь, -говорит, -може с тебя грехи-то Бог и снимет». Не снял, я и намыла ды всё, а от ослипла вси равно. А теперь прощаюсь я, прощайте. Сама себе натворила делов. Ослепил он меня за мои грехи тяжкие.

Окрестила она да побабила

-Ну, а как Вы родили?

-А я, перва у миня дочь в пятьдесят первом году рожена дома, я не в больнице рожала.

-Звали бабушку помогать?

-Зва-али, было тут дело, дак ой! Всю-то ночь до утра простаралась проходила дак. Пришёл Митя меня проведывать, в воскресенье как раз это дело было. А я хожу стараюсь рожаю. Я-то не понимаю, что рожаю, хожу да мочусь, меня гонит, гонит. Я хожу бегаю до сарая, а в сентябре, озеро там, от озера в Чуялу. Слыхали Чуяла? Озеро тако, ветер да север, да я застудила роды-то, верно. А мама и говорит: «Шурка, ты ведь наверно, у тебя роды начались». Я гу: «Дак чё? У меня ничё не болит. Да какие роды-то у меня? Просто я наверно сёдни чаю напилась у тебя много дак». Да бегала да была, а и Митя пришёл, а я всё бегаю, бегаю. Он гит: «Дак чё ты бегаш-то?», а я ни знаю. И от у миня потом начались, спина болит да живот болит. Я гу: «Дак у меня всё тут цё-то живот и спина, до то добегалась, вся заболела». А мама-то гот: « Дак ты ведь рожашь». Но, рожаю дак. «Ходи, боле не бегай». Ну я не стала бегать, а у меня воды вышли, я на суху рожала. А от потом что? Тут бабка была, от нет ни бабка! Старик ищё был, на плотины полтора километра от нас с ихного-то дому. Мы в Вавдиполье были, я родила их там, как девку-то. А он гот: « Александра Фёдоровна, будешь кады рожать, дак пусть братья прибежа. Я слова дам, дак ты родишь быстро». Ну вот. А мама сидела платила[7] этому брату Ивану-то, который в войну умер, штаны. Не было ничё, жили как попало, дак одни заплаты. Она и гот: «Ванюшка, бежи, Шура-то рожат, дак бежи, дружок!» Да Ванюшка побежит да штаны-то обует, да иголка да нитка… Нитки-то таки толсты напрядут да наскут, чтобы крепче заплата держалась. Иголка-то тут, а нитка-то длинна. Взошёл в комнату, в избу-то, двери открыл, а гот: «Меня кто-то дёржит!» А нитка-то там дёржит его. «Ванюшка, а кто тебя дёржит?» «Да не знаю, Иван Михайлыч, кто-то меня дёржит». А ён подошёл: «Ванюшка, а у тя нитка». «Вой, дак мама чё, иголки не выняла?» «Ну давай!» Замотали нитку-то, ну ён слово дал, и Ванюшка опять прибежал. Ну не тут-то и было-то, слова, попила да помыли, ничего. Потом бабку призвали.

-А слова не помните?

-А ведь он наговорил дак в воду или в чё-то, в соль, дак выпить. Он сам наговорил, да дал под пазуху: «Вот на да тащи, да помойте ей, да пусть выпьёт». Помыли да ницё у нас, потом уж пришлоси эту бабку позвать. Пришла эта бабушка: «А вот у ей, -говорит, -роды у вас застужёны, уже роды сокращаютцы, давайти воду тёплу грийти». Дак пока грели да, а я уж спать стала. Я сплю со всей силой, она не давала мни спать-то, а мени в сон. Ну да она мне тут всё чё-то ходила да была, да всё-таки девушку-то эту достала у меня. Ак у ей, знаш, две головы, у той девушки, было. Голова-то была, да ещё на верху ещё голова втора. Намучилась так. Ну да она, эта баушка, тут с ей размывала да была, я плохо ей эту Раю рожала. От она всё-таки размыла была, и хороша голова, маленька, хороша вышла. «Ой, -я го, -ой, я думала, она будет какой-ни инвалид. Нет, хороша». В Петрозаводске живёт, дак на пенсии тоже теперь. И вот эту девушку я родила.

-А как вы бабушку отблагодарили?

-Бабушку? А чем отблагодарить? Ей купили платочек. Что бедны, дак она никак не брала дак от спасиб надавала, да здоровья, гу, дай ти, Господи, скоко веку стоко здоровья-то. От я ей так отблагодарила. А больше чем, как? Бедны были, как ничего не было дак. Платок купил ситцевый, простой Митя. Она никак ни брала, а он: «Возьми, возьми». Да она эту девушку-то обабила. Окрестила она, каку-то молитву, да побабила.

-Что значит побабила?

-А пупок-то завязала. Пупок-то.

-А когда она приняла, куда она её положила сначала?

-К мине. К мине так сразу и положила к груди, на, говорит, пусть она грудь. У меня груди больши-ие были. А сейцяс всё высохло. Ничё нету.

-А что-нибудь она пошептала?

-А нет, ничё не шептала. ничё не говорила. А токо я у ней слышала, когда она ей обкатывала водой, дак читала: «Святый крепкий, святый бессмертный, помилуйте нас. Во имя Отца и Сына и Святого духа. Аминь». Дак это, говоря, она крестила. Но вот когды это Михаил-то Петрович-то[8], он ведь тоже мёртвый теперь, Царство ему небесное, я ни против ночи, а против света белого вспоминаю его[9]. Он приехал, я и говорю, что у меня бабкой окрещёно вот Рая эта, Галя и Миша. Бабкомы крещёны. А гот, а бабка окрестила, дак хорошему по понятию делать -не перекрещай. Так мине он сказал, дак я их боле не перекрещала. «А каку молитву-то читала?» Я гу: «Она, когды её в тазик-то окупнула, эту девушку-то, и цитат: «Святый крепкий, святый бессмертный, помилуйте нас. Во имя Отца и Сына и Святого духа. Аминь». «Вот это хороша молитва, -говорит. -Это вот баушка хорошо окрестила». А там когды она ей бабила пупок-то, горят бабят дак, завязывала, она тоже там про себя шободала. А эту молитву она вслух читала. И сразу Ивану, крёстному, дала, брату. Боле никого нету, на б крёстну. А крёстны так не было, дак без крёстной. Иван был крёстный. Вот так я перву девушку, а этих всех в больнице потом рожала, больше с этой намучилась дак, с одной намучилась.

Так с гоголя вода

-Вы когда купали детей, что-нибудь приговаривали?

-Но, вот как меня учила свекрова:

Так с гоголя вода,

С раба младеня вся худоба.

Водушка катуча,

А там младенец, Мишенька ли там иль кто, ростуций.

Вот это место, обдавала когды. Это когда намоешь, и всё, и будёшь его обдавать, и эты приговоры приговаривашь. А ище спать когда валисси, оны уйдут, миня одну когды оставят с дитямы, дак она цё ище науцила:

Кругом нашего двора

Стоит железная стена.

Исусова молитва,

Николин крёст

По всем дворам,

По всем углам,

По всем дырочкам,

По всем щилочкам.

Двери. Аминь.

Спи один.

И пока читаю, да и заснут, да и всё, и ночь пройдет. А больше я никаких молитвов ни научилась. «Отче наш» она читала да «Богородицкий сон». Она хорошо умела, а я не могла выучить этих молитвов. Вот песни выучу, а молитвов не могла выучить. Оны к мине как-то не приставали.

-А когда тютюшкают, прыгают на ножках, что тогда подпевали?

-Ну да, а тут всяких прибауток там есь. Вам важно, да? Бабушки была сама важна:

Чижик-пыжик, где ты был?

На кадрели водку пил,

Выпил рюмочку, две,

Зашумело в голове,

Покатился по траве.

Вота у ей была, всем пела прибаутку. Трясёт, да и эту прибаутку.

-А когда ходить начинал, что делали?

-А она спереди крёстом крестила. Он пойдёт, дак она берё нож да крестит, цё-ни говорит мне, а этом крёстом крестила, а что што уж, траву (?) перерезала, и он пойдё-пойдё да и больше, так заходит.

-А маленькие дети какие песни пели?

-Ой, я и не помню теперь, давно дак.

-А игры?

-Дак оны играли. Глаза завяжут, играют да имают[10] ходят, всяки игры оны играли.

-А такие чтобы с песенками?

-А с песенкомы, я ак цё-то забыла. У меня их было трое дак. Зафатятся[11] и кружаются, цё-то оны пели, я забыла. Трое зафатятся да поют каку-то, а я забыла, цё оны спивают? Мине там с ыма ак некогда, у меня бабушка с ыма водилась, я всё с этамы коровамы да с овцямы да с поросятамы, я со двора не выходила. Вот так. Зарплата была маленька у Мити дак, ростили мясо, да выростим быка да увезём сдаём, да так и проколдыбались. С камня да на костья да жили, так чё тут?

Хвостиком не мохни, Головушкой не кивни

-Тётя Шура, а коровушку могли поставить, чтобы нормальная была?

-Ставила. Меня научила кака-то женщина вот в экспедиции были. Марусей ей звали. Ей теперь уж живой нету. Вот она у деенки Мани стояла. А у деенки Мани телилась корова. А мы не умели ставить. Старухи-то старые тоже не умели, и я не умела в то время. А вот эту корову Митя держит, и деенка, и мать Митина, свекрова моя, -все верёвкамы свяжут, а я дою одной. А она всё равно как-то ухитрится лягнёт, и молоко-то улетит. Ну ей боле доить не стали, телёнок стал, припустили; телёнок доил ей. И вот, чтоб Митя пошёл: «Митюшка, найди ты покупателя, чтобы с ей мне сбыть-то. Она ей выпадана, ак живого места не было. Чёрна вся пришла к нам. Он пошёл да, Игроков был там на плотине: «Иван Петрович, ты всё хочешь корову заправить». А она ведь не сказала, что корова не стоит, он умел сам ставить, этот мужик-то. От он: «Дорого ли?» «А не знаю, пойдём завтра со мной, дак договорись. Ну он сразу с им пошёл, пришёл, а Марья Васильевна: «Ой, я дорого не буду, сто пятьдесят-то рублей, да и мне хватит». Сто пятьдесять, дак он сразу денежки дал. А что бы ей не сказать? Митя-то чё буде говорить, не его корова. Митя говорит: «Тебе пособить?» Он говорит: «Токо переправить, там Водла река надо, Чопша. Ты эти реки мне проводи, пособи переплавить. А я остатки сам. Он умел подправить, что она идёт. Верёвку на голову, и она вперёд, а он сзади идёт. У меня Митя ещё всё удивлялся: «Вот, -гот, -знат как мужик!» Ну он в эти две реки проводил его. А что бы было сказать, что Иван Петрович, ты так как умеешь, дак ей поставные надо давать. А он постеснялся, и вот он привёл домой и постановил во дворе, а дойку-то как? Жена села доить, как она даст, а у ей два зуба и вылетит, и жена пала. Он еле с женой-то и отводился. Ой, говорит, каку корову-то мне дали. Но на другой день в лодку, да государственную налогу-то, на мясо-то комбинат и сдал и увёл. В Пудож вёл-то, не близко, мясо-то комбинат в Пудоже. Потом приходит: «Ну спасибо, Марья Васильевна, ты таку корову подарила, а чуть у меня жены не убила». «Ой-ой, у меня хорошо она стояла». Вот ведь ищё какие люди! А у меня тоже корова зимой отелится. Летом пришла там Маруся, экспедиция, остановились у деенки Мани, у нас дети да. Они не стали: чё мы будем мешать. Попросила у меня байну.

-Деенка – это кто?

-А дядя Митин, Митину отцу брат женат на женщины, на чужой, Митин дядя -и вот дяденька, дяенка, по дяде. И вот это Маруся меня попросила байну стопить. Я гоу: «Мне байну не жалко». У меня было у коровы жё-ёлто молоко. Всё как пареное, жирное-жирное. А она и гоит: «У тя молочко всё в печке спарено?» Я го: «Нет, оно тако у меня жёлто, тако корова доит жирное очень молоко». Она гот: «Вой, ты мне подавай, -гот, -молочка». А корова-то стара была дак. Двадцать годов было корове, дак доила. Я ей: «Ой, Маруська, молока-то я тебе подавала бы, ты токо здесь пей, а туды не носи, а то меня деенка с диревни выживет». Дак она у меня пила. Возьмё литру да пьёт, я с ей ницё ни брала, она меня как научила, это, ставить корову. Я го: «Вот, Марусенька, до старости дожили она и наша-то мать до старости, а никотора ни знает». Она горит: «А дай-ко вот бумажку да дай карандаш, я те напишу. Но ты выучи токо, по бумажке не читай. Я гу: «Дак и мне ни выучить». Она грит: «Вот наговори три кусочка вот в эти слова, а кусочек наговори, съешь; другой наговоришь, съешь, третий наговоришь – дак съешь и выучишь. А это листочек клади под подушку. Спать-то легешь, перед сном читай». Но ладно, написала-то слова. Я сделала, а ведь утром выстала как, прочитала все слова. И так коров стала становить. Коровку становлю.

-До сих пор ставите?

-А сейцас слепа-то я. Так ставила. У многих в деревне поставила. У Маруси ставила, да у Шуры дак, уж скоко коров ставила.

-Так Вы слова эти передали кому-нибудь?

-Никому не передала.

-Может, вспомните, нам скажете?

-Вы-то старше миня дак.

-Я младше, мне 50 лет.

-Ну младше, а все младше меня? Ну тода старшей дочери. Дочь у меня тут тоже ростит, дак той передать, ищё ни передано. Но ужо погодите. Надо попить, вспомнить да. А-то наманю чё-ни (навру, обману). Как уже:

Бабушка стояла

(Заговор, чтобы «поставить корову»)

Бабушка стояла,

Матушка стояла,

Тебе дудонюшка благославляла,

Стой крепко-накрепко,

Плотно-наплотно

У своей хозяюшки.

Когда дою, стой и не пинайся,

Стой и не лягайся,

Хвостиком не мохни,

Головушкой не кивни,

Глазкамы не моргни,

Мыши-копуши не бойся.

Стой крепко-накрепко, покуда дою,

Отныне до веку и веков повеки.

Аминь.

Вот три раз прочитать, и коровушка эта, как бела, она сразу, с этого разу постановлю. А чёрных, тех по три раза ходила становила, чёрных. Трудно поставить, по три дня ходила ставила чёрных коров, а белую за день поставлю. Вот это таки слова. Вот она, дак это я ей молоко-то давала по литру. Она месяц жила, оны тут ходили, как серовку[12] каку-то делали. Дак она у меня выпьет: «Вот у Марии Васильевна у коровы синё молоко, а мужики пусть пьют». И мужики пили, а она у меня пила. Я с ей денег не взяла, говорю: «Я не возьму, ты меня научила». И вот у меня была бела корова, телилась. «Подмывать будёшь соски, дак читай». Я вот подмывала, читала, потом опять процитала ищё, когды кончила доить, да и «Господи, благослови», и корова стояла, дак хвостом не махала, ницё. Первый отёл, в первом отёле ставят. А чёрны коровы до трёх отёлов, до трёх годов, не могу с первого разу постановить. У меня своя тут Внученька, чёрна тоже, дак на третий год токо постановила. Пиналась, бодалась, все глаза выхолостит хвостом. Ак я ищё ей здоровья молила, а теперь-то вспомяну, дак Царство небесное, земля пухом ей. «Ты, -гот, -меня так поминай, пока я живая, здоровья моли». Всё ей здоровья молила, а теперь ей нету. А отчества не спросила, «Марусеньке», -скажу да. Научила меня эти слова читать.

-Тётя Шура, а вы слышали, что иногда ребёнок в рубашке рождается?

-Слыхала.

-А что с рубашкой делали?

-А вот уж не знаю. И телята в рубашке рождаются. Который ребёнок в рубашке родится, оцень сцастливый и умный. Всё говорят: «Ты в рубашке, сцасливый родилси». И телёнок, который в рубашке родится, то если тёлочка, то бери, корова хороша, очень дойная. Ну а бычок в рубашке, ак тот ростёт хорошо, он не болеет, ницё, выростет, как с теста сбит. У мня была тёлочка в рубашки рожена, дойна была, доила двенадцать литров, утром двенадцать, вечером двенадцать. А загуляла, быков-то много держали в деревне-то, один был бык большой дак, вскочил, у ей позвоночник сломал, и нам пришлось ей к первому сентябрю убить. Убили, стоко, и года, недолго и.

-Как имя её было?

-Красулька, она красна, Красулькой звала. Ой кака дойна была, одна токо коровушка у мя. В рубашке это она родиласи.

-А если собаки съедят эту рубашку?

-А телята не будут стоять, будут умирать телята. Умрет, как собаке скормлешь послед-то.

Родила Раеньку-то, дак в Митину рубаху

-А вы не слышали, бабушки в мужскую рубашку принимали теленка?

-Слыхала. И чтобы отец любил ребенка, так мокрого дома родишь, вот в целу рубашку сразу запеленам сырого, немытого младенца. Отец хорошо любит и жалеет этого ребёночка, я это слыхала. А у меня-от, дома родила Раеньку-то, дак в Митину рубаху. Он ей ой как жалел! Потом парень родилси, не подошел. А парня-то в больнице в рубаху-то не завернёшь его. Ой, пуля вытекла. Да и эти все в больнице дак, где рубаха?

-А правда, что надо правую грудь сначала дать?

-Но, праву, праву, чтобы он правой рукой работал, вот, а леву даёшь, он левша. Все время стараешься правую грудь давать. И говоря, когды пысать, дак старашси на правую ногу ставить ребёнка, ни на левую, а на правую. Пысать поставишь дак это ногу подымешь леву, а на правую потом кладёшь. Раньше у нас ведь это горшочков-то не было, сейцяс горшочки, дак на горшок посадят да. А у нас не было ницё того места. Ну поставим на пол на праву, вот она попысат, а потом оботрём сразу да. Горшочков-то этых ни было, а теперь горшочки, дак дивья[13]. На горшочки так всё равно правую.

-А не слышали такого, чтобы ребёнок сладко ел, дак первый раз надо сладким мазнуть, прежде чем грудь давать, слышали?

-Нет, тако я ни слыхала, не было, не было. Этого мы не делали. Может там в старину когды.

-«Что деревня, то и поредня»?

-Так, так. «Кака деревня, така и поредня». Всяк по-своему с ума сходит.

Чтобы ребёнка не обменил домовой

-А надо было правой ногой ребёнка перекрестить, чтобы не утащил домовой?

-Вот этого не знаю, правой рукой дак крестили, а ногой, я не знаю. Ребёнка спать валишь, дак его перво перекрестишь в ночь.

-Чтобы спал спокойно?

-А спокойно да, всё говорят, чтобы домовой не утащил. Или уйдешь и он дома один оставаитца, так или клади веник под койку, или ножик в зголовье, чтобы его не унёс домовой. Домовой всё равно есь.

-Чтобы не обменил?

-Ну, не обминил. Обменит, дак калека будет ребёнок.

-Здесь такие случаи были?

-Дак вот, правда ли, нет, я не знаю, здесь не были, а вот в Заволочье, всё это деенка-то наша рассказывала. Мужик с бабой роботали, а няньки не на что тоже взять у них в деревне там. Вот этого ребёночка оставят, а и, верно, ничего не полагают, а ребёночек, дак уж годика два был. Мальчик ли девочка, там ни знаю кто. И вот жать это, страда-то, когды жнут хдеб-то, дак оны ушли, да этого ребёночка-то клала она, может, благославясь, а ницё ему не положила. Приходят, а ребенка и дома-то нет. Нигде нету. Оны туды-сюды, нету. Замков не кладовали, колья, но кто-то ребёнка унёс. Вот и пошли по деревне, всю деревню обошли: «Не, не видели, чтобы к вам кто-то заходил». Вот, а он там заспал под печкой-от. Печка, а там тако окно, а он затащил туда под печку-то, и всё. Но там в подпечье тако окно.

-У нас там куриц держат.

-Ну, куриц. А котам делают, у нас-то для котов делают, коты туды ходят в туалет. И оны до то доходили, всё с ног пали. Потом вечёром заплакал, знаш, проснулся, там темно, ведь нету окна-то. «Ой, -а оны и грят, -да где же он?» А мать-то прибежит, говрит: «Дак он ведь у нас с тобой в подпецье». И вот уговорили его да вытянули. Вытянули, да этот паренёк заболел, заболел, или девочка, не знаю, и стал болеть, болеть и говорить худо стал. Говорит, так ой, руки да ноги -всё зашоталось у паренька, паренёк или девка, не знаю. Обменил, от оны это и догадались ищё, россказали взяли в деревне, а там тоже бабка, а оны-то молоды были. А бабка: «Вот так вы уходите, так цё ни веника, ни ножика -ничё не клали, одного младенця оставили?» Ну ак поздно, вот говорят, до шестнадцати лет жил, а потом помер.

-А обратно не умели разменять?

-А вот уж не умели, видно. Розменять не умели, может, кто и.

-Это обычно двери задом-наоборот перевешивают. Домовые сразу на улицу вылетают и просятся.

-Да? Вот этого я не слыхала. Дак двери-то в комнаты? Эти? Но-но. Я ещё девкой была, дейна нам всё, тётка Марья Васильевна, так она всякие побасёнки нароссказыват – дак Осподи! Тут она рассказыват, мы и забудем вси, дак у ей и ночуем.

«Я, -говорит, -с водяником знаюси, с лесным знаюси»

-А на Водлозере всяко народу наехало дак. Раньше-то этого мы не слыхали, чтобы там таки колдуны у нас были на Водлозере. Ак теперь отвсюду наехало дак. Всё говоря, карелы много знают, дак там и карелов… Был карел у нас в Водлозере, Кошкуев. Но, Василий. Он всё знал, он знал дак. С водянымы и с леснымы. У меня ночевал, дак дорассказывал, я испугалась. А рассказывал, он вишь ходил да день проблудил взял. Его отправили, не знаю, кто отправил. Да он взял ушёл туда в Заволочье, на лыжах ушёл, не по той лыжне. А он охотник, а тут он воду ище в Машанино измерял. И как его отправили, ён с Водлы, а ушёл в Заволочьё, тамака собака у него была, и со Заволочья ни знаю куды пришёл, к какой-то реки, сказал, и от ходил-ходил, сутки проходил, на вторы токо к нам пришёл. Пришёл он вечером уже, ну мы хотели спать валиться, а лампы у нас ведь были, огня не було там. Вот стучит, а наши собаки, у нас две было, так лают и лают. Я го, это, Митя, к нам кто-то пришел, открыть-то. Дак все надо спрятать. Кто там? Говорит: «А я Кошкуев, или как-то так». Но. Но а мы-то знаем, что он, этого, в Чуялы жил дак . «А, -гооит, -какима судьбами-то?» «Ой, Дмитрий Матвеич, пусти переночевать, весь устал. Хлеба нету, знашь, и еле дошёл до вас, пусти ночевать. Тут, знашь, Половина, ты живешь». Пустили мы ночевать, от я самовар согрела, цё, чайника нету, а у нас там мясо и рыба -всё было, рыбу ловил хорошо. Вот щиц собрала, супу, да молока наклала. Он поел, а вот на, собацка-то тоже не кормлена, собацке корку-то верхом всю эту с рыбника сняла, собацку накормила. «Ой, те спасибо большое. Но, говорит, хозяйка, что у тебя кака неурядица будё… (Он наверно теперь и не живой. А дети-то, може, и знают. Ну ак знают, передано). Кака бы невзгода у тя ни случитцы, ты обращайся ко мне, я тебе всё, всё исправлю». Вот он стал говорить: «Я, -говорит, -с водяником знаюси, с лесным знаюси». А ночью, я говорю.: «Что тут ночью-то? Напугал всю». «С домовым, -говорит, -знаюси. С баенным, но, я со всеми знаюси. Вот, я тебе помогу. Ты уж мою собаку накормила, дак я те в долгу не остануси, меня накормила и собаку». Я гу: «Дак что, как это добрых людей не накормить?» Уж я встала, чтобы он не говорил-то больше. Но и вот, я гу: «Давай, устал, дак свались-ко спать, отдыхай давай, ночь идё». А и он говорил-говорил, а потом наговорил, что там у его, он ловил сетямы рыбу, да, верно, нельзя сеток ставить, ловить неводамы, у него взяли рыбу-то эту. «Я, -гот, -взял эту тоню-то, ни я не буду ловить, ни вы не будете». Его выгнано с этой тони-то. «И я не буду, да и вы не заловите. Мне лягухи, и вам будут лягухи». Как оны запустили невод, им этот полон-то невод лягух. А ему говорят: «Ты цё сделал?» Они-то не могут вытянуть, так они целой-то день трудились. Да. Вот те лягухи. Вот ведь. И они отопрались. «Я, -гот, -отопрался, я ловить не буду, и они не будут». Была сама лучшая тоня. Рыбная.

-А название её не помните?

-Не знаю, я и не спрашивала, в Маткалах или где у них там таки тони. Так вот ёны ещё посля ещё один раз вытянули да и догадалися, что не на свое место оны попали. Вот так знал этот.

Собацка маленька

-А здесь так не говорили, что если путника обидеть, что он скажет, то и сбудется?

-Вот этого я не слыхала, нет. Не слыхала этого места. А слыхала так, я сама ходила по грибы. Тут мне тоже надо привидение тоже, оно же это лесной так. Вот это слыхала, что лесной, можё, обратится в зайца, или в белку, или в собаку. Я ходила грибы собирала. И вот зашла в лес темный, чаща така, дак и некуды пропихатьси. Впереди меня вот така собацка маленька. Я: «Кути-ку-кусь-кусь!» ей, маню ей, а она от меня всё убега. Бежит, а как грибов белых, дак Боже мой! Я и не знаю, грибы ломать или за собацкой бежать. Така маленька, а сама гладенька. Как листик.

-Чёрна?

-Нет, рыжа. Я потом, мине в голову-то стукнуло, я это место-то слыхала: ли в зайца, или в ну собаку или в какую зверюшку. Ой, Господи, ты, Господи, что как эта собачка-то, тут никого и нету. И меня завела в такой лес, это, грибов-то много, я не смела ни одного гриба. Говоря, как не наа брать, если возьмешь, он силу уведёт от тебя. Я вспомнила это место-то, дейна Маня-то россказывала, как если ты ходишь одна да тебе покажутся, ты знашь, что там нету, не бери этого зверька. Не выйти с лесу, он бы меня увел. Таки грибы-то, белы, дак я не смела никакого взять, вспомнила эту дееньку Маню. Так токо: «Господи, спаси ты меня, сбереги! Господи, спаси!» А боле не знаю. «Выведи ты меня на путь-дорогу!» Дак еле вышла, с этого лесу, вышла да: «Господи, -думаю, -пришла». Не смела рассказать дедку. Вот это есть еще -привидение како-то. Да и говорят, что ести.

Лешовик, хозяин

-А кто-нибудь видел самого лесного?

-Нет, этого. А у меня брат Иван в экспедиции ходил, ему было семнадцать лет. Вот на Падуне что была экспедиция. Вот сюда вот десять иль восемь километров Падун. И он у тётушки спал, а тут взял цё-то запоздал да, он гот: «Ай, сёдни не пойду, а ночую я в лесу». Делал, гот, шалаш маленькой и прикорнул, стал засыпать, а, гот, мохнатый человек, весь в шерсти: «Эй, парень, ты чё, -гот, -спишь-то? Вставай, пора вставать». Передо мной это чудилище стоит. Я одряб, весь спугался, да вскочил, да на Падун бежать. Дак прибежал да токо рассказывал, говорю: «Тут лесной такой был. Высокой, такой высокой дак, Господи, высокой!»

-Выше человека?

-Выше, -гот, -большой, весь в шерсти. «Э, -гот, -вставай, хватит спать!» Передо мной такой верзила стоит, дак как я добежал до Падуна? А было недалеко. Три километра. Да, гот, всё бежал, бегом. А чего вздумал? Больше ён в лесу не ночевал. Вот какой он ему показалси. Дак он рассказал-то, а говорят, что лешовик, хозяин.

А русалка-то сидит на камню

-А русалок никто не говорил, чтобы видели, там у порога?

-Русалки на Вамы[14]. Вот мужик поехал сетки пускать, вытягивать, уже запущено, похожать. Он потом плавцём работал, Спирин-то Василий Алексеевич. Можё, слыхали такого? Ну и вот. А два километра от деревни, и он приехал это, стал похожать, а русалка-то сидит на камню. «Женщина, волосы, -гот, -длинные, сидит да это волосы-то росчесыва, да рукой шевелит там, а рука в шерсти тоже, шерстяная, токо вот лицё бело». Да он спугался.

-У русалки ноги были или хвост?

-Он не видел, русалка, гот, сидела, ноги у ей согнуты эдак на камешку, скамеечкой. «Лицо белое, а сама в шерсти, волосы чёрны дак туды ниже пояса. Да я, -говорит, -сетку бросил, да на лодке, ни знаю как у миня сил хватило, токо до берега, лодку натянул», а на берег выскочил, а у его ноги-то ак свило, крёстами сразу, нерв видно прошёл или цё у него тут сделалось? И он оттуда два километра дак, гот, до вечера, с утра-то до вечера скакал, батог нашёл ищи. А на батоги, дак мать-то спугалась: «Что с тобой, Васенька?» Он перво-то не може сказать, што, горит, како-то чудо увидел, а потом-то, -говорит, -русалку он видал, русалка сидела-та». И он так всё ходил крестамы, и до старости так ходил. Скрестило вот в коленах-то эдак, он скакал дак, ногой скацет, скацет, палочка да скацет, быстро скакал. Продавцом всё роботал. На Вамы этот случай был. А если бы пал да сознанье потерял, дак, можё, и умер. Дак ище не потерял сознание, как-то ускакал домой.

-А водяного не видели?

-Водяного не видели. Тут-то говорит, что русалка самая настоящая была.

Кто первый приедет, тот и потонет

-А вот если мельник весной чёрную кошку не утопит, то обязательно там кто-нибуть утонет. Не говорили такое?

-Не знаю. Я вот мёртвых навспоминала, ну сёдни покажутси мине.

-Ничего, тётя Шура, мы на себя возьмём.

-Вот деенка Марья-то Васильевна была, ак у ей дядя всё-всё на свете знал. Если его не позовут на мельницу, никак запруды не запустить, не могут никак вот. А он жил в Архангельской области, в Кенозере там, и вот его всё возили на мельницу, наа запруда-то сделать, чтоб колесо-то крутилось там. Вот и скоко мужиков, несёт всё равно. Скоко брёвен, всё равно унесёт. Бьютси-бьютси, вот за им поедут, за дядей. Ондрий, дядя Ондрий его звали. Вот и, говорит, привезут, и он топор стукнет токо туды в дерево, дерево потонет, и всё, камень. Установитцы там, вот скоко, три дерева ли что, он топор токо тукне, и то опеть на дно. Дак мужики дивились, и что он, он отдавал этого, если отдает шапку ли рукавицу. А если человека отдаёт, кто первый приедет, тот и потонет. А как человека не отдаёт, шапку, кто приедет на мельницу потом зерно-то засыпать, у его шапка или руковица падет. От как дядька у их знал. И он с водяным тоже так зналси.

-То есть, он обещал шапку, рукавицу или человека, и тогда удавалось поставить?

-То, гот, шапка, а то человек утонет, но у нас, гот, на Половины не тонули на мельницы. У нас небольша мельница была дак. То шапка, то руковица потонет, а больши где мельницы, дак отдавал людей, говорит. Она говорила у ей такой дядька был… Везли на мельницы, запруду не могут никак запустить, а он запускал. Отдает человека и запустит запруду. Был такой старицёк в Архангельской области. Ак он, что надо, говорил. Хто его зна, как он, чем там. А как-то, что он запруду сделат, и колесо завертится и муку мелет.

Женщина в белом

-А домового или баенного никому на деревне не приходилось видеть?

-А домовой-то, я не знаю, не слыхала.

-А бывает так, что сидит человек дома, идут в хлев и встречают точно такого же человека в хлеву?

-Я была на Половины, дак тут у нас Митина мать померла. Мне бы не наа было россказать, она, можё бы, и не померла. Я пошла корову доить, а женщина в белом, во всём белом, на голове шапочка бела, коленкоровый ситец, но вся бела, бежит из этого угла и туды в другой, у нас там была заднюшка така небольша, туды ушла. И я и не знаю, идти мне корову доить, хто там такой зашёл к нам? Ну постояла-постояла и вернулась домой сама. Бабка и говорит, мать-то: «Ты цё вернулась?» И я гу: «К нам кто-то зашёл, кака-то женщина по двору идёт, во всём, во всём белом, и в заднюшку туды, в те ворота ушла. Она горит: «Поди благословись, да не рассказывай никому-то больше, молчи». А ей-то рассказала, она того году у нас и умерла. «Это большо большушка, -гот, -шла». Вот в белом во всём и на головы белой тоже шапочка бела была. А мне бы идти доить да, а я не слыхала ницё такого дак, а взяла рассказала. А она умерла в декабре месяце.

-Вы думаете, что Вы рассказали, поэтому и случилось, да?

-А как же? Поэтому, наверное, случилось. Она в заднюшку, мать-то в заднюшке жила, а мы-то большу, там какой дом большой! Митиного брата этот дом-то, все уехали, ак мы туды въехали, в этот дом.

-А эта женщина лицом не была похожа?

-А я лица не видела. Я только зад ей, она бежит, зад только видела. Мне дейна Маня говорила: «Ты, -грит, -шла дак, шла да ушла, пусть бы она прошла». Бабка-то така здорова всё была, а умерла. Летом выглядела, а в декабре умерла. «Тут, -грит, -у тебя большушка шла».

С топором гадают

-А ребёнка, говорят, тоже одного в бане не оставляют?

-Ну это я слыхала, что не оставляйте одних младенцёв и не младенцёв, а так уж больших. Ну а если оставите, дык нат топор влепить в порог. Вот если уйдёшь, чего забыла, топор влепи. Топор влепишь, и ребёнок цел. Это слыхала. Ну.

-А с топором гадают, когда человек долго болеет? Я слышал, что идут наверх и в матицу топор.

-Не в матицу, там конёк, вот туды в большом углу в конёк влепить. Я долго болела, дак никто не идё, влепить-то туды бы. Токо влепить, или поправисси, или умрешь.

-Ну, наверно, смотреть – если долго он там останется, долго будет жить, а если сразу упадёт, то недолго мучиться.

-Но. Умрет, дак сразу, а на поправку, он выздоровеет, будет жить. Это я слыхала. У нас дедушко, мой дедушко Кузьма Фёдорович до-о-лго болел, дак вот карел, старик тоже был, он и гроб ему сделал, и всё-всё дедушку, во время войны, и вот он говорит: «Сходите, -говорит, -ребята, в конёк влепите топор: или дедушко поправится, или дедушко…» А дедушко уж весь высох дак, цё там поправится. Дак и выстали, влепили, и дедушко умер. А так, може, ище скоко пролежал. Долго лежал.

-А со щепочками не гадали, что тонут или не тонут?

-Нет, это вот не слыхала. Вот Ивандень сейцяс будет, седьмого, дак от у нас цветочки в поле собирают всяки, и потом веничек березовый, и туды цветочки кладут. В баенке маленько похвощутся да через голову придут кинут да и. Если падёт колмлем на кладбище – умрешь, а если вершинкой на кладбище, будешь жить.

Киотка кладена на могилку

-А раньше на кладбище из досок делали над могилками?

-Киотки? А делали, токо богаты люди делали, бедны-то не делали. У нас на Половины был богатый мужик, дак его сыну была сделана киотка, на Падуне тоже у богатого отца киотка сделана была. А здесь на Водле, как? Ой,на Водле тоже была у моего двоюродного брата киотка. А она так тоже как домик, столбики так сделаны, а на эти столбики прибит так, как самец-то, брус и к этому брусу дощечки набиты как домик.

-А окошечко не было там?

-Не, не было, не, там кладен гроб, и этот гроб засыпан песоцком, там как, или землёй от засыпан, и киотка кладена.

-А она с крестом была?

-С крестом, с крестом, крёст всегды, крёст ставили.

-А не делали столб с иконкой?

-Делали, в этот крёст врезали, вот как есь иконки, врезали. Кто крестик, кто иконку, врезали, медну. А потом, это, стали ездить каки-то да на кладбищах выкопали все иконки.

-Туристы, да?

-Но, все иконки, у нас на Половины почти все, на кажном кресту были иконки, выкопали, все выкопали. Но. Крестики были, иконки, всё.

В деревины была кладена иконка

-А не слышали, что в дерево можно положить иконку или крест?

-В дерево, я не слышала. Токо я слышала вот, Заволочье деревня, а от Заволочья четыре километра волок там, Яблонь-Горка всё называют. Была цясовинка у этой построена, и как-то эту цясовенку люди взяли да и снесли. Она на полдороге была, на два километра отсюда и два туды, и как-то ей разорили, цясовинку. И вот в деревины была кладена иконка, ну образовалась иконка Никола Милостив-то. И вот возьмут эту иконку унесут, там в деревне другая цясовня, а она опеть в деревины. Дак пришлось опеть на этом месте цясовинку срубить. Срубили, это слыхала это. Срубили потом цясовинку. Кака-то сила воли все равно ести.

-Божья воля, говорят.

У реки, а без воды

-Да. А еще деенка что россказывала тоже там, раньше вот веровали, дак чудеса-то были, говорит, а теперь, гот, весь народ обрусел, не веруют, дак Бог отопрался. Вот когды Святки-то да Полусвятки-то, дак Полусвятки не так, говорит, привидения кажуццы, а Святки -кажутццы. Вот пошли самокрутками они, и идет старицёк какой-то и что-то этим сказал, попросил попить, а оны говоря: «А у нас воды нету». А ён говорит: «Я пить хочу, дайте мне!» «Да у нас мы те сказали, воды нету, де у нас вода?» Бежат. «Ну а, -гот, -пожалели мне воды, дак живите век свой у реки, а без воды». И вот вода высохла, и накопали колодцев. Река была и отсохла, где камушки, где руцей такой. Река была, а стали камни сухи. Дак вот деревня-то -я не скажу, там вот в Кенозере много деревнев, я там ведь мало, во время войны токо была, вот в тех волостях, давно в старину-то дело. Вот шли, а они самокрутки.

-Это значит, что они замуж вышли сами?

-Нет, наряжёны, наряжёны. А самокруткамы, нарядяться дак, кто как, кто в цего.

-А как называли, кто замуж вышел без благословенья?

-То я не знаю, как оно? Но-но, самоходкой, самоходкой. А тут самокрутки, окрутятся кто во что, накрутятцы.

-Ну, тётя Шура устала, дадим передышку.

-Лучше бы я не слышала бы, а видела бы, вот я чего страдаю. Два года прожила, а как десять лет.

Из блокнотов 2002 -2008 годов

Где выросла, там и выкисла.

Она – водлянка, он — водлянцькой, они – водляна.

-Сколько веку, столько тебе здоровья!

-Худо худому Богу молиться.

-Тебе меня не выздынуть (не поднять).

алькат да либодат – болят все косточки, дрожат с устали.


[1] ватрушек с разной начинкой

[2] древняя форма прошедшего времени

[3] на вершину залез

[4] древняя форма прошедшего времени, ср: жили были.

[5] Надо. В конструкции надо + инфинитив дополнение (ревизия) ставится в именительном падеже вместо винительного, это характерно для северного говора.

[6] Не знала

[7] Ставила заплатку

[8] Кудрявцев.

[9] Покойников, по примете, не вспоминают к ночи.

[10] Ловят.

[11] Захватятся.

[12] Сосновую смолу.

[13] Хорошо.

[14] Вама-название притока Водлы выше по течению и название деревни.

Присоединиться к группе на FaceBook

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа: Общедоступная · 1 785 участников
Присоединиться к группе
 

Наш канал на YouTube: