Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Вера Александровна Дорофеева 1929г.р., дер. Кумбасозеро

вкл. . Опубликовано в Дивная Водла-земля Просмотров: 1661

Вера Александровна –статная, сильная женщина. Крупные, скульптурно вылепленные черты говорят о сильном характере, что и подтверждает её рассказ о том, как решительно, мужественно преодолевает она жизненные трудности. Она часто сидит с соседками на улице у своего заборчика. Мы с Татьяной Ивановной подошли к ней. Татьяна Ивановна в длинном платье, в соломенной шляпе – настоящая учительница, а я - ободранка в джинсах. Татьяна Ивановна стала спрашивать о ткачестве, как навивать основу. Сказала, что у нее в музее есть стены, на которые навивают. Вера Александровна отнекивалась, идти не захотела. Я предложила принести эти стены к ней. Это две деревянные рамы метр на полтора. Когда мы их притащили, это вызвало большое оживление у нее и соседок: «Смотрите, стены несут!» Стены пытались установить крестом на улице. Вера Александровна показывала Татьяне Ивановне, как ходить вокруг них с нитками. Потом заставила сына прибить гвозди в забор и навивала на гвозди хитрыми восьмерками. Татьяна Ивановна освоила, я снимала на камеру. Вера Александровна разговорилась, рассказала о себе, пошла в музей и объясняла, как ткать на станке. А Татьяна Ивановна научила школьниц ткать половики.

Наша Кумбаса-река
С крутыми заворотами,
А мой миленький живёт
Далёко за болотами.

"По хлебу по соли" родня

- Дак вот, бывало, приехать на Водлу, а к кому было приехать? И вот всё к одному человеку приставали: "по хлебу по соли" там родня. Уж не то что там родня, что там родны или близки. И у нас, бывало, в Кенозере, папа всё йиздил, дак всё приставал к одним тут. Дак уж какая родня, не родня. Не отец приставал, а дедко приставал. Вот папа йиде, уже к йим заезжал, и мы уж дружили с девками тоже. "По хлебу по соли", мы гостилися. Оне к нам приходили, и мы к ним приходили. "По хлебу по соли" так.

А Борька дак ещё толще

- Вот утром вставать. Выскочишь скоряй, спортивки на ноги натянул, носки натянул каки-ни просты, да тапки. Снегу-то полно. Надо скоряй снег вырыть. Вот пророешь туды дорогу, пророешь дорогу к хлеву и бежишь домой. И бежишь, все спят. Калганы тут, каструли на плиту поставил греться. А вечером картошку начистишь, вёдра отгрёб, питьё коровы[1] да подойник. И бегом во хлев. Свет включил, корову подоил, прибежишь молоко цедить. А в это время уже всё кипит. Вот скоряе подойник поставишь. Тут того, сего, всего в каструли нароешь. А ведь шестеро детей, да самих двое, да ище бабка старая была. Братья-то потом ушли от меня, первое время было тринадцать человек, надо было на тринадцать сделать. Ну а потом-то уж меньше стало. Всё сделать, всё сварить. "Робята, вставайте! Я на работу пошла". Вот робята поднимаются, все пьют, едят. Садятся тут одне, а я - без пятнадцати семь мне уже надо на остановке было. Дак есть когды было? А вечером поди знай, когда как погода, как машина. А на гололёд дак и пешо идёшь 15 километров. Вот так и жили. И всё равно вот как-то выросли все. Не знаю, как вот выкарабкалиси все. Вот этот, гляди, живёт напротив. А Борька дак ещё толще ёго да выше[2]. Да в Коми живёт старший сын. Вот ему уже 52. Там ище толще тот. Да, у ёго тоже академия закончена. В Газпроме сидел каким-то главарём. И спился. С Газпрома выгнали. Сына выучил. У сына тоже окончено. Нонь вот меньшого учит. На третьем курсе учится где-то в Иванове.

- Я хотела основать да ткать. А все нитки выдавала. А потом ниток нигде не стало дак. И здоровье стало уходить, уходить. И так я все прикрыла. А я,как было, дак осную да всё сделаю, и всё своима руками сделаю. Семерина бы лет назад! Али десяток лет назад.

- У Васьки Богданова бабка была. Чего-ни говорит, "баю": "Баю, там вот это говорили". Как присказка. А я вроде никакую присказку не говорю.

- Володя достал своей картошки. Попало несколько картовинок таких, я сварила. Я никогда не ела, а тут три или четыре картовинки эти съела. Сказала: «Володька, я одна эту картошку съела, тебе и не оставила». Бери, бери печенье, а то одна вода пьёшь[3].

Ой, Верка, у тебя не записанось!

- Мы жили же в одной деревне. А у ёго документы были на Альберта. А тогды ведь не было записей-то, этых паспортов-то. Ушёл в армию Альбертом. А пришёл, документы принёс с армии Олегом. Пришли записыватьси, а председательша протест поставила по шнуровой-то книге. У нас в нашей книге Олега нету. У нас Альберт. Я не запишу. Вот нас не записала. Она нездешна была. Она была от Архангела. А мы жили в это время с Алькой в другом посёлке за 30 километров. А домой пришли, тогды ведь никаких свадеб не было. Нигде ничо не было. Дак кака свадьба делать? Так записаться ды. Все говорили: "Ой, Верка, у тебя не записанось, дак Алька уйдё, уйдё, уйдё!" А я и говорю: "А пусть уйдё!" Я сказала: "Дедко уйдё, я ище своих детей пинком выпинаю!" А вот вишь, вот отпинала. Тогда силы хватало. Оне спят, а я выстану. Оне пока спят, а у меня весь огород картошки вырыт. А нынь сил нет. У меня ище Галина приезжала, я говорю: "Галька, остриги ты, ска[4], меня! Остриги ради Христа! Маленько пригребла, да мне легче". Она: "Мама, у тебя так красиво, хорошо". Они завиваются, крутятся, вьются у меня. Бывало, приду на вечорку, дак подойдёт такой небольшой парень, ростом маленький был: "Верка, ты наверно весь вечер сидела, волосы завивала. Небось гвоздь большой калила да завивала". "Ой, (Юркой звали) нет, Юрка, я не завивала. У меня от роду такие волосы". У меня Боря в армию пошёл, дак волосы были чёрны, как борашек. Все в колечках были волосы. А пришёл с армии лысый. Пришёл, вот така плешь на головы. Он в Пскове был десантником. На последних днях чуть не разбился. Парашют не раскрылся. Ну и ништо. А там и поступил в Университет. А теперь он нигде не работает. На него там напали. А он психонул да и заявление на расчёт написал. Вот психость что делат! Он так-то спокойный Он водки не пьёт, ничего этым не занимается. Если уж како-нибудь гостбище, если от силы две стопки выпьет.

Колхоз ловил для государства

- О своей-то жизни? Было в нашей деревне, в Кумбасозере, наверно больше сорока-то хозяйств. Ну наша деревня была, как там рассказать, дак богата была деревня. У нас в деревне столько коров было в колхозе - это выйдёт стадо, голов пятьдесят дойных коров выйдёт. Шестьдесят лошадей было ездных в деревне. Дак на каждой неделе два баку таких молочных топлёного масла возили государству сдавать. А теперь надо самих всех кормить. Разве это мыслимо? Али хлеба наростят, государству насдавают и себе на трудодни. У озера была рыбна артель. Колхоз ловил для государства. Сущика[5] насушат, вся деревня насушит. А куды тот сущик тогды девали? А этых-то лещов наловя насоля!Куды их увозят, кто их знат? Бывало, у нас у отця боцька[6], вот двести литров боцька всёгды лещов стояла. Ну насолена лещов всёгды. Али щук. Бывало, как весна начнеццы, луга разливаются. У деревни таки больши луга! По четыре, по пять гектар, таки луга. Они потонут. А эти щуки-то на это место выводят. Дак отец вот таких щук, выйдет, с ружья настреляет. Дак тоже боцьки этой рыбы. Али сущика, корзины стоят сущика. А теперь там ничо нигде нет. Теперь даже помисья нету. Даже завальниц[7] нет.

- Поместье – это дом и двор?

- Да, дом и двор, всё тут, хлевы и всё. Вот тут наше помисье, мы жили.

В доски ушёл

- Отец у нас, это до войны, съездил в Архангельск. Лис было навезено, чернобурок лис было навезено. Он в колхозе этых лис кормил. А потом его поставили бригадиром. Потом из бригадиров поставили председателем. Всю войну на брони просидел, его не взяли. Сходит, три мисяця, опять на бронь, три мисяця, опять на бронь, сходит, опять на бронь. Мужиков-то нет. Он почти что один был. Пойдёт в лес да наберёт вот таки тюки берёста, с берёзы. А бабы-то все босиком. Сапогов-то ни у кого нету. А как на пожню-то идти? Вот лаптей наплетё да всем и надават. Вот как было-то! Ой, вспомнишь нонь дак!

А, этого места, тогды ведь там была война, дак все лоси в наш край, сюды двинулись. Столько лосей было, столько мяса было! Дак в мисяц пять да шесть лосей, почти что вся деревня и ела. «Вот, - скажет, - там-то лёжит, сходьте, подите разрубите да принесите». Вот так. Отец наш был покойный. Простой был человек, простой. А потом незамог. Его потом прижало. Его привезут домой на санях. Карапасы таки называюлиси. Деревина вот таким вот гзагом. Там лошадь запрягут. А тут копылы. Да на що приделано, дак это серёдкой тянут. Вот она приподнята так полукругом. Копылы - это: полозья-ты, так вот таки как палочки, а потом на их доски. А вот так приделано. Привезут домой, что делать? Он лежит согнутось, ничего не может сделать. Мама справится, в Кенозеро 30 километров побежит за лекарством. А дают лекарство - один раз выпить, шесть капель дают выпить, какой-то яд давали. Это место принесёт в бутылочке. Он выпьет. Отпустит, вот опять несколько дён и ходит. А потом приехал к нам какой-то праздник (вот не знаю, оттого ли поправился), приехал с Глубокого Куколёв. Сидим за столом, а отец говорит: "Слушай, Никита, ты ведь болел желудком. А что ты, - говорит, - делал, что поправился?" "Ой, Сашка, не за столом говорить. А потом, - говорит, - я тебе расскажу. Мы с тобой наодине будем". "Знаешь, что я делал: вот выйду во двор и на ладонь ссу да пью, ссу да пью. Како поблюю, како как, а всё равно пил. И вот я поправилсы". И наш вот так стал делать, и наш поправилсы. И потом сюды на Водлу уже приехали, дак сорвалси. У Фёдора Фёдоровича дом роскатывали, вот тут сорвалси. Пойдём на работу. Старый стал, не спускали его. Я разругаюси. Не спускали, он таки уйдёт. А потом, как досадилси: "Вот, Верка, ты правду мне говорила, чтобы я не ходил". И вот так в доски ушёл. Кровью стал мочиться. Надорвалси. В доски ушёл - ну умер дак. Так и всё.

Мама тоже работяща была. Всё, пахала, и боронила, и косила, и всё, всё, всё делала. Нас было три брата да две сестры. Вот тут брат живёт, под горой. Деревня красива была у нас. Мы-то жили от берега недалёко. Баенка была на самом бережку, пять метров от берега была. Бывало намоешься, накупаешься. С сенокоса йидем, у отця уж баня протоплена, он сам намылся. Мы заходим в баню. Домой идём, уж у ёго самовар кипит. Всё людей уговаривал: "Не надо, - гот, - так делать". Бывало, кто чо бы попросил, всёгды сделано было у него. Никому отказа не было. И вот Алька у меня такой же был. Кто бы крещёный[8] пришёл, он всё равно всё своё отложит, а ему сделат.

Она из такой семьи была, что у ей няньки были

- Как вы познакомились?

- Он от нас с избы не выходил. Он жил от нас, как вот эта летня кухня. Мать была у ёго учительницей. Их было четыре брата. Двойняшки да меньшой. А старшего на войну взели, не пришёл домой. Она приехала к нам в деревню, таких их привезла. Она оттуда приехала, с Ряпусова, с Кенозера. Но ей, правда, у нас любили, Ольгу Григорьевну. Ей любили все. И она сама была приветлива женщина. Только она ничего делать не умела. Ей вот ни выстирать, ни сварить. Она из такой семьи была, что у ей няньки были. Она сразу служанку взяла. Надо служанке платить. Этых шпанят кормить. Ой, вспомнишь ейно житьё бедно! Ну, правда, уж ей никто никогды... Кто рыбину, хороша рыбина, уже несут: "На рыбину!" Каждый занесёт: "Григорьевна, на молока!" И она сама была приветлива. Бывало, выйдет на крыльцо, (а рядом жили все) скаже: "Егоровна!" Мать: "Чего?" "Иди со мной чаю пить!" "Савельевна, идите!" Она была така простая женщина. Хороша женщина. А эти шпанята росли, они от нас не выходили. Ныне никого нету, никакого сына нету. Только внучата еще осталиси, и всё.

«Ильинска память»

- У нас была церковь. Красиво было. И кругом кладбище было. У нас престольный праздник был Илья, Илью праздновали. А потом церковь у нас сгорела. Поставили новую церковь, и ей светили. 30-го сентября ещё был праздник: «Ильинска память» называласи. Два праздника было. Вот ей строили – бабушка Домна девкой была, возила брёвна на церковь. Моя бабушка.

Болванники пришли

- Как с Болвана пришли (така местность была, называласи "У болвана"), "Ой, болванец пришёл, - говорят. - Болванники пришли". Вот вижу два парня: "Парни! Вы всяко не с Болвана?" "С Болвана". "Так подьте-ко сюды!" Я чайник поставила. Сели, посидели. У нас ведь школа была. Мы учились до четвёртого класса. Вот Григорьевна учила. Потом учила Зоя Ивановна. Потом была Серафима Ивановна. Она уехала потом в Архангельск, туды к сыну.

- А как вы называете: они - водляне, она - водлянка, а он?

- А водлинец. "С Водлы, - говорят, - водлинец пришёл".

А баба прожила!

- Как вы сюда приехали?

- А я сама с Кумбасозера, Ушла в 47-м году в леспромхоз, на Волошово. На Волошово я прожила четырнадцать с половиной годов.

- А где это?

- А туды в Кенозеро. А потом там посёлок стал закрыватьсы. Квартир не было. Нас поселили в таку маленьку эку комнатку. А ещё деревню закрыли. Приехали, места нету. К нам приехали отец да мать, да три брата. Кладём стулья, все кто куды. Я свалюся[9] спать, парня повалю себе в ноги, девку в ноги. Парня к себе повалю. Четверо на одну кровать спать свалимси. Дедко так же валитси, да бабка спать. Олёшка да Ленка больши. А серёга тут потом отдельно повалитси. Ой, пожили мы до весны, до мая. В мае растаяло, росполилоси.

- Что это?

- Лёд ушёл. Лёдоход ушёл. Куды, к сотоны, двинуться? Хоть бы жильё-то было! А папа говорит: "А, Верка, ты в отпуске, съиздим, - говорит, - на Водлу". Поехали сюды на Водлу. А подъехать, порогов-то туды, худо запускать. Заехали, лесом, лесом ехали, лодка лесом. Пихалиси, пихалиси. Бродком. Выбрели, ну и пошли. Пришли сюды. Шлямин был начальником. А у нас местность не паспортирована. "Я бы мог сейчас вас оформить, дак у вас паспортов-то нету! А мы без паспортов не оформляем. Надо паспорт". А у нас нету. Что делать? Мы пошли домой. Обратно с отцём. Приехали. Пошли, надо Олёшке паспорт, мне паспорт, ему паспорт. А Алька только с курсов приехал, его не отпускают. Шоферов только кончил курсы. Ладно, мы пошли.Пошли сто километров до Конёво. Им-то дали паспорта, а мне-то не давают паспорта. Говорят: "Мы тебя не отпустим. У тебя пятеро ребят. Что ты умом думашь? Муж тут оставается, а ты пойидешь". А мне, я себе думаю: "Что мне сказать?" А я сидела, сидела, сама и говорю: "А я год с ним не живу. Он ходит к другой туды. Как Вы думаете: как мне - легко иль нет? Мне хоть бы уехать, увезти детей, чтобы оне не видели. Вот хоть Вы на моём месте". А мужчина сидит, сам: "Так, так", - говорит. А меня дожидаются. Катер стоит. Пока он писал да заполнял, катер свистнул, пошёл, а мы остались. И мы опять пошли сто километров пешо. Пришли туды, росчиталиси. Ехать. Поезжаю. А у Альки был мотор. Ну он нас тут до Кенозера перевозил. Два раза, большая лодка така. Всё оставила лишний багаж. Только детей, да каки рипши[10] взяла, и всё. Ни стула, ни стола - ничо не взяла, всё осталось. Двести литров бочка ягод натолчена, осталась, другая на сто литров бочка ягод брусники натолчена осталаси. Алька остался, всё оставила ему. В Кенозеро приехала. У нас две коровы. Одна дедкова корова, другая моя. Оне-то свою корову привели. В Кенозере что делать? Надо хоть одна корова куды-то[11]. Я в колхоз одну корову сдала. Взели деньги. Да тёлку я там отдала в колхоз. Дали две лошади. Нам две телёги. Мы всё погрузили. Я детей перевезла сюды в деревню, оставили. Мы пошли с Олёшкой сюды. Нас отец привёз. Пошли оформлеццы. И вот этот дом как раз красили. Мы полмисяця с йим отрабатывали. Подали заявление сразу на квартиру, на эту квартиру. Полмисяця прошло, надо как-то перевозить.

У деда бочка дубова была белой муки, а друга бочка была тоже белой муки. Дак оне там с дитями да с мужиком живут в Кумбасозере, бабка да дедко. А мы с Олёшкой этым двоима[12]. Я справиласи и туды. Не знаю, как я туды в Кумбасозеро одна попала. Нагрузили две лодки. Багаж склали. Привели да оставили у Осинка[13]. Олёшка да Смирнов съездили вывезли. Мы с Серёгой уехали, потом оттуда папа корову повёл. А мы поехали на лодках опеть сюды. Опеть две лодки. Приехали, зайти некак. Как раз мы приехали, а они докрашивали. Выкрасили, зайти некак. Мы две ночи там ночевали. У Настасьи Сатиной ночевали. А там у ей тоже столько народу, как полиньев. Мы в ночь уйдём с Олёшкой на работу. Всё занесено в колидоре. А тут я и говорю: "Ска, слушайте-ко: пошли домой!" Выстала да пришла. Воды натёхала, натёхала. Эта вода постояла. Пол вытрала, дорожек настелила. Кровати не ставили, эты железны кровати. Тюфяки кинула на пол. Отсюда матери говорю: "Валитесь-ко сёдни дома спать". С 61-го года здесь живём. 10-го июня мы сюды пришли. На Водлы уж боле сорока годов прожила. Так и жизнь наша прошла. Где серо, где бело. Ой, прожито, промученоси!

А оттуда-то поезжаю, а бабы стоя на крежу[14]: "Верка, куды ты поехала с этыма детями!" Я говорю им: "Бабы, вы меня не расстраивайте. Я здесь 14 годов прожила. Уеду на Водлу, ище 14 годов проживу, потом, ска, ище куда-ни перееду". А вместо 14 годов, дак тут и осталиси. С Падуна-то идём пешо, тут уж надо пешо идти. Пешо, пороги-то. Тольку на руках несу, полтора годика. Гальке три годика, за руку веду. Кольке пять лет. А этому семь, наверно, было. А Серёга уже тут жил. Заморосило, идём. Три километра до деревни не дошли, а Колька и заплакал. Под ёлочку встали, он и говорит: "Зайиздили, зайиздили! То туды, то сюды!" А Володька говорит: "Коленька, не плачь, - говорит. - Вот сейчас прийидем и потом боле никуды мама не пойиде. Не плачь, Колюшко, не плачь!" Вот сюды мы идём по берегу, на нас народ глядит: "Как баба эта буде жить? У ей столько детей!" А баба прожила! Так сказать, что и лучше всех.

Жихорько

- Он, Алька, хоть и выпивал, но и в дом тянул. Он что валенки подошьёт, дак он уж никуды копейки не складёт. Подшил валенки, просидел, принесли трояк за валенки. "Володька, на тебе трояк, чего-нить для школы себе купишь". Опять другому, сегодня другому подшил. "Толька, на тебе трояк, Галька, на тебе трояк, на для школы!" Вот сидит неделю, подошьёт и каждому по трояку даёт: "С матери не теребите!" А уйдёт, бывало. Кладовщиком в леспромхозе был Сашка Артемьев. Тоже жили они дружно, с одной местности. Придет там, он и рычит[15]: "Алька, поди-ко сюды!" "Чего?" Парни-то больши уже стали. "На мешок, пихай! Вот гли-ко тут валенки пихай. Новы валенки. Робята выдержа[16]. На, это, фуфайки небольши, твоим детям подойдё". Напихат. В то время нигде ничо было не купить. Гляжу, Алька тенет, дак одва мешок тенет. Он принесёт: "Ребята, нате!" "Ты где взял-то? Откуда?" "Жихорько[17]!" Всё Жихорьком его звал. "Ты не зови его Жихорьком!" "Ой, да он, - говорит, - любит!"

Дак это я выгоняла!

- От был такой! Чтобы чего из дому унести! Нет, нет, нет!У меня вот Толька иногда напьеццы, дак и Вальке скажо, что уходи с дому. Я иногды сижу у него, говорю:"Ты слыхал, чтобы мне отец сказал - уходи с дому? Ска, ни разу ты не слыхал! Дак, ска, вот и ты этого слова никогды не знай!"

Сын Володя:

- Дедко собирался уходить от бабки. Чемодан у него двадцать лет стоял.

- Дак это я выгоняла, ему чемодан склала!

(Смеётся).

Вера Александровна рассказывает, как посадили в тюрьму свекровь её подруги Александры Григорьевны и вспоминает частушку:

Каргопольская тюрьма,
С поворотами труба.
Скоро, скоро, задушевный,
Захуякают туда!

Из блокнотов 2003 - 2007 годов

- Тонь он не жадный – день и ночь роботат.

- Дак до то доплетёт лаптей.

- Ушла из деревни щенком.

Брателко (в разговоре, как в причитании).

Пила – пилья. С этыма пилами.

- Коль она не жадна! Тонь тонкий. Тонь не быстрый, тонь не шустрый, как конь. Конь не горда (Кака горда).

Спекци – спечь.

Сенокосить надо.

Платьев намочено. (Платья – любое бельё)

Спать завалятся.

Двоима полощем.

- Ночеси всю ночь от кочегарки дрова таскали. (Прошлой ночью)

- Опять бродишь (ходишь). А уж тут-то молодым непростимо. Сорок годов у ей.

- Всякима узорами вывязано.

- Все дома стоели. Всё решили (разрушили). На дрова растащили.

Ветер-от оттуда.

Брезглива, брезга.

- Церковь в Кумбасозере сгорела в 1905 году. Новую, деревянную, построили, поднята на каменьях. Сколько надо было каменю! Как на одном столбе стоит, ровно.

- Как пса зовут?

- Дик. В декабре родился, дак Дик.

- Идём в летню кухню. В квартире топить - жарко будет.

- Ей всё даром (безразлично) было, что там текёт.


[1] имеется ввиду: питьё корове.

[2] Полнота здесь - признак красоты.

[3] Именительный падеж вместо винительного характерен для инфинитива, здесь же он употреблен с глаголом во 2-м лице.

[4] сказала

[5] мелкая сушеная рыба

[6] бочка - мягкое цоканье, признак древнего языка

[7] завалинок

[8] любой человек

[9] лягу

[10] тряпки, слово угро-финского происхождения

[11] Именительный падеж вместо винительного со словом "надо" и с инфинитивом

[12] древнее склонение двойственного числа

[13] Осинок - название порога, порог непроходимый

[14] крутой берег

[15] кричит, зовёт

[16] проносят

[17] прозвище

Присоединиться к группе на ФэйсБук

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа: Общедоступная · 1 350 участников
Присоединиться к группе
 

Наш канал на YouTube: