Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Мария Степановна Меньшикова 1916 г.р., д. Ручьевая (Филипповская) Вытегорского р-на

вкл. . Опубликовано в Дивная Водла-земля Просмотров: 1905

На Иванов день, падуньский престольный праздник, приезжала в Водлу бывшая падунянка Анна Николаевна Павлова из Пудожа. Сказала, что её соседка Мария Степановна знает столько песен и причитаний! Зимой мы поехали в Водлу с Леной Кульпиной. Автобус прибыл в Пудож в шесть утра, мороз. А на Водлу автобус в четыре часа дня. Мы подрожали в магазине и рискнули в такую рань проситься к Марии Степановне. Она, оказывается, давно встала и очень была рада гостям. Шумная, разговорчивая, радушная. Напела похоронных причитаний, наговорила. Ей завещали тетрадь с календарными праздниками, обрядами и причитаниями, соседки всё просили переписать и не вернули. Лена замёрзла и устала, пока мы всю ночь ехали в автобусе. Мария Степановна дала ей большие валенки и уложила на печку. Так хорошо они на фотографии получились! В следующий приезд я уверяла Марию Степановну, что советская власть кончилась, и дарила ей иконку и свой крестик.

Беседа 2002 года

Уж что ты спишь да высыпаесси

-Про бабку или про дедка? Я плакала, когды бабка умерла. Теперь горло хрипит, в кадушке купалась на улице. Голос-то очень хороший у меня был. Недавно ходила, Наташенька, подружка у меня:

Уж что ты спишь да высыпаесси,
Крепки сны да задаваесси?
Уж по селам да печки топяццы,
Уж по деревенкам готовяццы.
Уж ты вставай-ко, подружка милая…

Ничего у меня не получается. Как ещё? Я частушки пою дак.

-Лучше причитания.

-А чего читать-то? До того дочитано. Один класс не кончен дак. Как покойник-то лежит, так пять-шесть человек причитают. Уж больно хорошо выходит!

Уж ты пошла да и поехала,

Ты подружка моя милая,

Не на гулянку, не на ярманку,

Не на смирённую беседушку.

Уж буду ждать да дожидаючи

Я тебя, подружка милая.

Складу да ручку на защёлочку,

Воротись, подружка милая.

Уж я одна да одинёшенька,

Без тебя, подружка милая,

Растосковалась да росплакалась.

Приходи-ко, подружка милая,

Ты за мной за горько-горькою.

Складу ушко на окошечко.

Да я одна да одинёшенька,

Еду, еду (?) и соскучилась.

(Плачет).

-Не всё, ещё есть маленько. Задыхаласи, заплачено. Я очень много знала, я всё забыла. Всё, всё, всё. Эта самая первая у меня и была. Мне никак ничего не вспомнить. У, страшинна память!

Только вот испеки

У мамы 14 ребят было. Сразу хоронили. Мамочка померла. Две недели прошло, о Пасхе девятнадцатигодовая девка померла. Мужик столнул с колубени (качелей) невзначай. Мужик сам с ума сходил. Волосья вот так на голове рвал. Там говорят: «Степан Сергеевич, убей ты ёго!» «Чо вы, -говорит, -глупые? Ведь человек-то ненарочно! Я поумняе ещё вас, а чего сделаешь?» Дуней звали девку.

А про маму про свою, это я помню лучше всего. Мама у нас болела, всё время болела. Робят много было. Дак с ребятами только водилась. А тятя роботящий был, да любил ей, ни до чего не допущал. Только вот испеки, да вот это всё делала. Только Маша, Маша, Маша, Маша. Я Маша, и ёна Маша.

Через гроб маленьких робят переводили

Сили чаю пить. Все крещёны, кроме ей. У нас четыре было комнаты, дак она в самой последней спала. Клавка, сестра моя, чашечку-то ухватила, ей налито было, подносит ей и оттуда скоряе выбегает: «Тятя (у нас тятя звали), у мамы один глазок закрылся!» Мы все рёвом реветь. А у нас Коля был старший самый сын. Уж на механика ездил учиться. Дак вот должен был приехать. Раньше только в сельсовете телефон был. Тятя быстро туды побежал. Зашёл. «Что, -председатель говорит, -Степан Сергеевич, что-то случилось?» «Случилось. Мать-то умирает. Мне Колю вызвать». «Бери сейчас трубку!» Алёкал да алёкал, дозвонился: «Коля, будь добрый, не расстраивайся ничего, только вернись в эту минуту домой! Любую машину бери (раньше мало машин было), любую лошадь бери».

А она лежит, у ней стал закрываться глаз. «Мне интересно, что я умираю», -говорит. Привезли Николая быстро. Заходит, с нами не здоровается, ничего, не нуждается нами вроде. «Мама, мама, да Николай-то приехал!» А она одну руку подняла, а другую поднять не может. Стоима. А в тот год жениться надо было ему. Двадцать седьмой год был дак. Нас отпихивает, ему надо чего-то поговорить. А я-то маленька, не слышала. А девки-то слышали и говорят: «Это договариваются, что Дуньку-то Кудряшову можно взять?» Ёна долго мешкала, не говорила. А потом говорит: «Не знаю, что и делать. Дунька ведь волокуша-та порядочная была».

-Что это – волокуша?

-Это дело худое-то делать. Ёна ёму как, не посоветовала. Приходил председатель да сказывал, что, говорит, «Марья Яковлевна, ради Бога, Вы не жальтесь на Дуську на эту. Они уж договорились до этого разговора. У меня тоже сын-то был рад ладить дело, да мать не разрешила. Дак век свой проругает (мать)». А Коля и говорит: «Мама, это ничего. Я-то буду с ней жить, дак никуда не уйдёт. Главное, она робят, всех девок наших любит. Она вроде и понятно, и непонятно: рот раскрыла да эдак языком щелнула. Ну ён пал, сын дак, руку целовал. Ён понял сам.

Так век я не позабуду. А нас семеро осталоси. Семеро было живы, а семеро померли. Ой, как её подняли, ак вся деревенка сошлась! Да такая ещё мода была: гроб если тут стоит, дак через гроб маленьких робят переводили. И меня так толнули, тринадцатый год был дак. А тёперь этого всего и нету, всё забыли.

Уж ты вставай-то, петроська ягодка

-Что-то вспомнила в этот момент, как печки-то затопилися. Надо было записать.

-Кто причитывал?

-Да вот я и причётывала. В этот момент поговорят чего-нибудь, опять перечитают. А вот так:

Уж ты вставай-то, петроська ягодка,

У всех печки-то затопилиси,

И воложки-то заварилиси.

А ты спишь, петроська ягодка,

Ни на кого ты не посматривашь,

Ни на своих, ни на чужих,

Ни на родителя на батюшка,

На своих да деток маленьких.

Уж ты уйдёшь да и откатисси

Да от нас да горько-бедных.

Во сырой да во земелюшке

Уж там постелюшка – земелюшка,

Камень – мягкое зголовьицё.

-Стала забывать. Ещё два куплета. А всё как просят сейчас люди-то, часто просят. Всё бы можно сочинить, всё и сделать. Дак вот дурака сваляла: я ведь и писать-то не умею по-настоящему. Одну свою фамилию могу написать. Я бы это всё умела, всё бы сделала.

-Воложки – это что?

-Это всё равно, что ложки, которыми едят. Скажут: «Чо вологу тащить-то?» (В ложку ведь влагают?)

… Народ придёт, валятся все сюда, под порог не валятся. Потом пойдут к порогу и вот эти стулья – один стул махнут (перевернут), другой махнут, те махнут, да восемь стульев махнут. (Показывает). Это машут – приметы такие есть. На рёв все ревут. Старухи молятся.

Уж вот пошла да и поехала

Многозванная-та гостьюшка

Из своего-то родного домика.

Ты оставила, подружка милая,

Своих-то малых детонёк,

Как курушку с цыплятами,

Как утушку с утятами.

-Всё хорошо бы было, всё. Я бы дурака такого не сделала, я бы записала. Подала бы письменно: вот, пожалуйста, перепишите, и всё. А теперь всё забываю. Вот самовар налила вон тот, самый лучший, а сама ушла на беседу. Надо чинить. Нет у меня памяти.

…У дома прощаются. Теперь ещё станут фотографироваться. Самы главны у головы стоят, а тут маленько пришвы (?), а дальше совсем чужие. Носят ножками к сяду (?), на сяд. Ей тащат, тут опять присказка хорошая:

Уж воротись, петроська ягодка,

Ты ко мне да (млади милуют?).

Уж я одна да одинёшенька,

Я одна да я беднёшенька.

Бабы говорили, что этого не надо было причитать. Уж умерши, дак это не надо.

Мне теперь, слава Богу, 86-й год.

… В церкови отпевали. Это уж совсем другое дело. Там лишнего не пустят. Там свои идут. Поп возьмёт икону и пойдёт эдак кругом, скажет:

«Благослови Христа, Отца и Сына, нету.

Нету пресвятой Богородицы матери.

Вот она! Вот она! Вот она!»

Опять раза 3-4 отойдут. Вот этак всё и ходят. Было в те годы ох как интересно! Вот человека четыре таких вот собрать, схватить от кого чего, например, -ох как хорошо бы было! Ох как хорошо!

Как понесут, да сразу сделают, эдакие толстые складут, чтобы уголочки сделать, чтоб гроб понести, да вымерять, да всё да. Потом опять что-нибудь:

Ты свиваесси, справляесси

Не на гулянку, не на ярманку,

Во сыру да во земелюшку.

Там опять эту песню поют. Так наладят, потом деньги кидают, много-то не кидают, а медные. А уж потом за ней лезут два-три человека, забивают да заколачивают. А народ всё причитает да причётывает, кто ревит, кто чего делат, а кто ничего. Кто отойдёт да похохатыват: «Эка-то барыня и была!» И раньше насмешки были. А это худо говорить. Хоть ты ох, да Бог-то нас приберёт ведь. Этого не любят, да этого. А кого же любить-то? Я всегда земельку возьму покидаю, теперь чего-то оставили эту моду, потом деньги. А потом гроб заколачивают. Полный автобус насадят, домой едут, кто идёт.

Я здесь 14-й год живу, а только была у одних у этих у соседей. Не могла отказаться никак. Не пойдёшь, носком несёт.

Я ещё помогала мыла. Я все обряды эти знала: как надо водичка наладить, как на ей наговорить, как вымыть, как потом вытереть хорошо, да одеть да настоящее. У нас было две учительницы да попадья, нет, не попадья, как ей? Она не любит, как ей попадьёй зовут. Батюшку уж своя будет, как ей? Ну, матушка. Дак: «Ты иди, ты постарше всех. Ты знаешь, что сказать и как делать». Дак как меня, девушка, Бог научил. Гребешок в гроб кладут и лепочок с носовой платок.

На могилку клали вышитую скатеретку

… Потом мы полгода справляли у бабушки, поминки на девятый день, на сороковой. На второй день ходят проведывать, как там дедушко с бабушкой ночевали. Поминками называют. А уж потом поминки все. Вот сейчас ходила я, дак скатеречку клала. На могилку клали вышитую скатеретку и начнут причитать, кто умеет. Вот я ещё одну делала, в сундуке была, чистая.

И ты ягодка не худая!

-Вот старик был, дак я как стану проходить мимо избы, он: «Эй, девка, а что ж ты со мной не здороваесси, не заходишь?» Дак каждый раз, девушка, затянет. Страшно как любил. Брошку подарил мне . Да как дарил, дак никому ещё на свете эдак! Я говорю: «У тебя ж своя ягода». «И ты ягодка не худая!» Ой, девушка, смехота! Дак народ сейчас хохочет, дразнит. Там складена. Вот така долга, старомодна, старинная: глаза, да ещё глаза, да ещё глаза на одной брошке дак.

Как только идёшь, а он на крылечке сидит покашливат, покашливат. Я иногды бежу или за молоком, или так, он: «Эй, девка, ты что, меня не видишь?» Приходится воротиться. А у него нахаркано, ну чего делать? Со всеми всё бывает. Постоим, поговорим. А сам закроет этой тряпкой, чтобы мне не видеть. Всё время ходили. Ой, старик был замечательный!

Запрещено сельсоветом!

Мама-то померла. Тётка Маня была, а тятя похаживал к ей. Мы уж потом поболе подросли, стали понимать. Этакий был, как боров хороший. И она тоже, без мужика. Да как станет говорить про её, говорит: «Запрещено сельсоветом!» Теперь всё запрещено. Теперь до того запрещено, дак ой-ёй-ёй!

Я ещё 12 годов на тракторе выработала, дак большие деньги получаю. А другие фиг получают. На конном плуге пахала, мужики стали с войны приходить.

Пупик завязать

… Роженица уйдёт во хлев. Соломы чистой наносят, настелят. Всё вычистят. Там наделат немало роженица и уйдёт туды. И там тятя и сидит. А мы, двадцать человек, много ребят-то было, дак мы уж не порато[1] робят долюбливали. Я уж говорю правду. Мы ждали. «Манька, там не пищит?» «Нет, не пищит». А потом тятенька сам тащит. «Э-э-э, э-э-э!» -тихо эдак заревит. На печку клали. Печку топили ведь каждый день. В устьице тут налажено. И ему надают, кусочек хлеба намнут, намнут, в тряпочку и пихают в рот. Он как начнёт драть, дак я тебе дам! Называли – крошанина.

А уж потом загляденье, и нам охота поглядеть. «Девки, поглядите на маленького – Катенька, Лёшенька». Все девки по деревне бегают, у них немного ребят, а у нас полно! Нам уж по очереди надо водиться. А ни одного больного не было. У нас Антон был, долги рясы носил и эдак молился. Придёт, скажет: «Ну давай, ничего, как-нибудь, с Богом!»

-А бабушку приводили?

-Бабушку приводили, которая пупик завязывала. Раньше врачи-то не завязывали пупик.

-Обабить – у вас не говорили?

-Нет, не слышала. Пупик завязать. Потом посадят ей, напоят, накормят. Бабушки-то были старые, поесть-то нечего было.

-Не шептали что-нибудь?

-Нет, мы не слышали, они тихонечко говорили про себя. Ходят потом, проведывают. Неделька пройдёт: «Я иду проведать к вам». «Идёшь, дак и слава Богу». Мама скажет: «Стеня, наливай самовар. Пускай старушка чаю попьёт». «И вы со мной попьете» Все и усядутся. Говорили, что у Степана поэтому дети хорошие. Самовар поставят, все вместе чаю попьют. Дивья[2] было.

Потом один умрёт, другой умрёт. Оплачут. Гробы делают. Так и справляют, как всегда. А мы, ума не было, мы и рады. Я говорила: «А, одним мене!» Я боевая была, а девки не смели так говорить.

Потом подросли поболе, песни стали учить.

-Какие песни?

-Матюкальны. Раньше тоже всё было. Но только к этому не учили.

Спи-ко, детонька, в раю

-А байкали как? Не помните?

-Помню. Меня любили ребята. Повалишь спать, дак:

Баюшки-баю,

Спи-ко, детонька, в раю.

Спи-ко, детонька, в раю,

Тебя на самом на краю.

Воно дедушко идёт,

И тебя ён заберёт.

Ба-а-ай!

Кыш!

Тут и худое слово вспоменешь, и всяко. Я много знала. Девки говорят: «Она на пятиселище (?) напоёт».

Спи-ко ты, ягодка,

Тебе двадцать два годка.

А ещё годик-от пройдёт,

Дак Маша взамуж пойдёт.

(Так я уж про себя)

А уж как десять-то пройдёт,

Дак и на улицу пойдёт.

Это всё из одного теста сваляно. Этих причётов, да этих всего, всего хватат.

Кыш да покыш,

Из подпечка бежат мыши.

… На порог сам седет хозяин да хозяйка, а ребёнка под руки ведут. Какое оне скажут слово, а он и повторяет. И минуты не пройдёт, ребёнок научился ходить. А у нас тридцать суток, и заходит. Все говорят: «Степан знает чего-нибудь, наверно. Неужто у него лучше всех ребята? Погляди, бегают, хоть бы что. Падут, вскочат и не плачут».

… Встанут, посерёдке хозяина посадят, за руки захватятся. Песенка-то какая? Всё из Марьи выходит. Во сне ворону большую видела. Будто бы никто не поймал, а я поймала.

Плясали ланчик

-… А что сеяли-то?

-Просо.

А мы просо сияли, сияли.

А мы просо вытопчем, вытопчем.

Много, много. И песни-то большие, интересные, хорошие дак. А песню учили ещё, лет четырнадцати:

Бывали юные годы,

Когды я была удала,

Порою была ударёна

И в мире, как роза, цвела.

(Искажённое начало песни, см. у Марии Дмитриевны Васюновой)

Тут ещё любви никакой. А потом уж всяки научили.

-А на вечёрках что пели?

-Что попало. Плясали ланчик. (В Водле называли ланца). Вставали четыре пары да плясали.

Шесть годов отгуляли, а не целавливалисе

-А свадьбы как при Вас справляли?

-Свадьбы хорошо справляли. Неделю ходишь пекёшь, приготовляешь. Не наберёшь ведь, всё было своё дак. Подходящих людей набирали, чтобы готовить: честных, проворных, знающих.

-А до венчания что-нибудь было?

-А шишикались. Целоваться не допущали. Я вот с Иваном со своим шесть годов ходила. Поженились, говорит: «А ты что до венчания не подпустила целоваться?» А я так-то боевая, может и худо бывало-то, а я гордилась, что мне высказаться, что вот шесть годов отгуляли, а не целавливалисе. Это раньше было, девушка.

-А за невестой когда приезжали?

-Это приезжали кум да кума. Защита, чтобы за ими подглядеть, чтобы не оконфузились.

Девятнадцать чужим, да себе девять

Я на овцеферме работала. С ветеринаром работала, дак он меня научил. Я всю скотину кастрировала: быка любого, двухгодового, только держите, баранов, козлов, всех, всех. Робят снимаю. Девятнадцать чужим сделала, да себе девять абортов. Это сестра Шура научила, она медсестрой работала в Архангельском: «Манька, научу, ничо не будет!»

Дайте ключи золотые

Встану, благословесь,

Пойду, перекрестесь,

Из ворот в ворота,

Из дверей в двери,

Выйду в поле.

В этом поле живёт

Федосей да Милисей,

Да Пресвятая Богородица-мать.

Я к вам пришла

Не из хитрости,

А из милости.

Дайте ключи золотые

Открыть тукачи мясные.

Первая река – молока,

А вторая – сметанная,

А третья уж – масляная.

Вот меня по коровушкам-то и водят всё время. Молить – называли. А когда первый раз доют, под корову садисси, дак:

Я коровушку дою,

Пресвятую Богородицу молю,

На быструю речку,

На толстую сметану,

На масляную.

Это всё, всё можно знать. А когда выгоняли на луг, дак клали поясок, кругом вот, до хлева далёко. Подойдут, коровушка уж видит, чувствует хозяйку:

Вот, матушка,

Вот как я туго завязываюси,

Ты так туго двора держиси,

Пастушка и коровушек

Три раза. Всё знали раньше, всё.

…Приводишь:

Беру за поводок,

Оставайся на живок.

Не дома ты жила,

В гостях гостила. – 3 раза

Ступай правой ногой,

Служи верной слугой!

Когда в хлев зайти:

Вот твой корм-трава

И родная сторона.

Три раза проговорить. Очень хорошо это сказать. Поняла? Это всё мне передала баба, из деревни приехала. Дома умерла бабушка, просила передать.

Колубень на гумнах вешают

-… Снаряжёнными ходили да, плясали ходили да. Да маленьких ещё научат: самовары не у всех были, дак сажи накладут, да сажу ещё фукнут. По всему кругу обойти, чтобы всех сажей, а сами потом бегом бежат. Парни батогами: «Подойдите-ко к девкам, дак мы вам!» Всё было!

Чудесами-то этыма ходили. Я как-то приехала невзначай, поздно. А никто не знал. «Манька, -говорят, -ты не ходи никуды. Интересно! Тебя всё равно никто не узнает». Снарядилися, дак всю деревню насмешили. Соседка: «Век бы не подумала, что Маша Антошина приехала с Чарозера и никак никому и ничего». А пешком ходили, 70 километров дак. Похожено. Пухнут ноги-то.

А в святки гадали. Возьмут руку да тут поглядят, тут повёрнут. Тут – выйдешь замуж, тут – не выйдешь, тут – за вдовца выйдешь замуж, а тут – совсем за худого дак. Нет, это враньё. Это ничего не принесёт хорошего.

А праздников всяких было. У меня записано в книжке.

… «Берёзонька, свети, так, как я», -это приговаривали. Колубень на гумнах вешают. По сорок человек выходят на колубель, такую сделают колубель. Гумна-то не малы были ведь. В гумнах два овина, дак по стороны и по другой. Доски-то сделают мужики и ребята вот эдакой ширины. Девки усядутся сюды, а парни сюды, чтобы с девкой поговорить. Качаются. Так раскачают! Тут у нас девку-то и убило. Коля захватил на ходу, а она как пала, так и умерла.

-Это на масленицу, да?

-Ну!

-А жгли что-нибудь?

-Нет, моды не имели с огнём. Это теперь научилиси жгать.

-А чучело не делали масленицы?

-Делали. Охту потом снаряжили носили тоже. Охт наладят и повезут.

-Как снаряжают?

-Научить тебя?

…На Пасху яйца колотят друг в друга. Которое разобьётся. Разобьётся, значит твоё.

-А не катают?

-Нет, не катают.

-А чем их красили?

-А листья от веника надёргают. Горячей водой помочим сутки-двое. А потом вскипятим, дак в этой воде замечательное яичко.

-Красненькое?

-Но. От веника. А ведь веники когды вяжут, ведь они чистые. А иное краской накрасишь, оно лопнет, дак его есть не станешь. А это уж всяко не лопнет, и не противно есть.

Война с этими не считалась

-Эдака семья дика была. Четырнадцать было детей дак. Мама была больняя. Тятя всё руководил. Тут был Николай, тут был Иван. Николай умер, Николая опеть родили. Я родиласи – деревня Ручьевая, Вытегорского района, Вологодской области.

-Большая деревня была?

-Тогда небольшие деревни были. Потом стали приезжать дак. Тятя лесником работал, зарабатывал. Мама не работала, дак у его работы хватало. Полесничал, медведей бил, лосей, глухарей, тетеревей, рябчиков. Всё на свете, что только было живое. Здорово жили, хорошо. Вот четыре перины у меня в избе у одной, а нас ведь пятеро девок-то ещё. Я считаю те две помершие дак. Всего хватало. Потом, вишь, помер. Взяли отца, был ещё не старый старик, да здоровый да. Воевать. Где воевали-то они? Воевали-то они тут недалёко где-то. А его там и застрелили. Недавно уж война. В сороковом-то году. Финская, да. Говорят, раз Степана убили, дак всех, всех убьют. Ну мы остались одни. А мама прежде его умерла. Война с этими не считалась. А мы потом остались, пятеро так жило нас. Дуню убило. Шура замуж вышла сразу, годы подошли. Алёша, муж, сказал: «Тяжеловата семья, возьмём мы двоих прокормим». Коля долго не женился. Ванька уж кое-как.

Беспризорный дом

Тринадцати годов я осталась, как мама умерла. Я ни на кого из робят не глядела. Раньше на парней не глядели. Меня созвали, написали письмо в Череповец. Там был беспризорный дом. А у тяти была сестра, маленько голова набок была. Ей замуж никто не взял. Дак ей туды взяли. Там ростили для людей-то, для больниц. Раньше много не навезёшь из городов-то. А потом тятя написал, что вот такое случилось, дак отпустите Евдокию Сергеевну Антошину. И ей привезли. Дак она с нами два года жила, научила нас кажно место делать. А потом уж мы научилиси всё делать. И дело дошло, что она: «Стеня, отправьте меня домой, Стенюшко. Потом как меня не возьмут! Ты выпихнешь, да и оне не возьмут. Куда я буду годна? А я ведь только на два года просиласи». Ну тятя: «Воля твоя, как хочешь. Теперь уж Манька большая стала». Тринадцати годов под корову посадили. Дак подумать! Тут руками здоровыми надо быть. А потом ёна долго там жила.

Баенка кажну субботу стопить

…Коля, брат, говорит: «Тятя, я у Маньки в кармане зеркальце увидел!» «А чего сделать, как увидел?» А греха никакого не было. Жили хорошо. Что заставят, делаем. Обиход весь наш. Ходим, обиходим. Самоварчик наа кажну субботу вычистить, баенка кажну субботу стопить, в кажну субботу всё перемыть, вымыть. Всё делали. Нас народ жалел. У нас мама очень хорошая была, ласковая. А мы в маму. «Ой, девки, -скажут, -все в матку».

Воскресенье придёт, дак квашни мало!

-У Вас сколько детей?

-Я девять абортов сделала да два родила.

-А сколько внуков у Вас?

-А внуков считать и не сосчитать, полно. Первый Серёженька у дочки, Маша, Витя. Потом у Вити да у Люси – Яночка, Лера. А у Васи да у Нины, у этих Наташа да Саша, двоё. Нина в швейной мастерской работает. Вася тут на пилораме главный. Полно людей. Воскресенье придёт, дак квашни мало! Спеку квашню, дак мало. Ну чо делать?

-Похоронишь, проведывать приедешь, дак:

Уж что ты спишь да высыпаесси

(Похоронное причитание)

Уж что ты спишь да высыпаесси,

В крепки сны да задаваесси?

Уж по селам да печки топяццы,

По деревенкам готовяццы.

Ты скажи-ко, петроська ягодка,

Где, когда судьи немилостливы

И сердця-та незалосливы.

(Нежеланные – значит.

Может быть – нежалостливые?)

Уж там постелюшка – земелюшка,

Камень – мягкое сголовьицё.

Уж ты пошла да и поехала

Не на свадьбу на гражданскую,

А во сыру да во земелюшку.

У нас мама умерла, дак мы ходили. Пятнадцати годов меня заставляли, научили это всё. Долго, только самой надо некоторые слова -подновянка.

Комары вы, комары

Комары вы, комары,

Ой распроклятые осенние злые комары!

Не дают мне-то

Комарочки ночки спать,

Ой бедной Катеньке

Осенней ночки коротать.

Ой чуть малёшенько

Заснула Катя на заре,

Ай нехороший сон

Привидялсы Кате во сне

Ай нехороший сон

Привидялсы Кате во сне.

Будто мой милой

По горенке прошёл.

Ой милый мой

По горенке прошёл.

Ко тесовою

К кроватке милый подошёл.

(Дальше каждое двустишие повторяется)

Ой на моё лицё

Прилично милый посмотрел.

Ой сказал, Катенька,

Пойдём со мной гулять

Ой в чащу да рощицю

В зелёный, Катя, виноград.

Ой у Катюши есть

Постарше дома брат,

Ой не пустит он Ка…

Катерины с милым погулять.

-Я сорок годов не певала. Ещё два куплета. Да эти первы, которы запевала. Это у каждой песни таки остаток.

-Чем же кончилось? Так и не пустили её гулять?

-Нет, не пустили. А что в деревне не петь? Не болезни бы, дак что песен не петь? «Без писен проход тисен».

-А как это?

-А без писён никуды не пройдёшь. А песню запоёшь и везде пройдёшь. Я докуль, вот эти три года я, как здесь приехала… А то у меня радио играет, я пляшу. Щас-то ноги болят, ноги извела. Я девять абортов сделала сама, а четырнадцать людям. Идти надо к врачам, надо сто рублей тащить. Я всё молчком.

Мать говорила: «Маня, у тебя голос хороший. Давай я тебе раза два спою, потом вместе споём, потом там… Справляли праздники. Не в каждый день пели. Я любила всяки шутки да прибаутки. Для картинок какую споёшь, частушку:

Полезай, старик, на печку

Со своим будильником,

На печи лежит старуха

С новым холодильником.

Вы послушайте, граждане

Вы послушайте, граждане,

Я на всякий вам случай спою,

Как на кладбище Митрофановском

Отец дочку зарезал свою.

Вот уж он ить идё, тихо крадучись,

И хотел ей рукою обнять,

А потом начал уговаривать:

-Пойдём, Маня, цветы маме рвать!

На кладбищё, цветы маме рвать. Не знаю, тут жена подошла. Долго ещё ведь это продолжалось.

Беседа зимой 2003 года

Мария Степановна плоховато слышит, поэтому не всегда отвечает на вопросы. Зато рассказывает очень увлечённо, широко жестикулируя, вскакивает и показывает наглядно, о чём говорит.

А пошто дыра-то приделана?

-Вот раньше свататься ходили. А теперь не договорятся, ничего. А по-хорошему было -не допущали друг до друга. Уговаривались. Девка дала парню ощупать всю, всё ли нет в порядке. Оглядит везде. А уж потом запрягут лошадь, поедут записываться. Если заметят за девкой что худое (что початая -я уж всё вам говорю дак), в этой упряжи в санях вырывают такую вот большую дыру. Вот ходят да приходят, да спрашивают: "А пошто дыра-то приделана?" "А у невесты дыра, дак и тут надо!"

-Кто делает-то?

-Дак это родители жениховы.

-А как они узнают-то?

-Дак раньше венчаться ездили. Вот эта девка, и хорошая она, да опозорят. Было всего и раньше этого. А потом не стали бояться, да и не стали этого делать.

У нас хороший Ванька-то, очень хороший!

Ну и у нас Манька хорошая!

-Как сватались? Что говорили?

-Говорили, что всё хорошо будет. Хвалятся: "У нас хороший Ванька-то, очень хороший! Это умеет, да это умеет!" "Ну и у нас Манька хорошая, -там отвечают, -вот сёгоду столько наскала, дак о-ё-ё-ё-ёй! Даже холста напродавалиси". Так выфаливаются[3].Даром что за кроснами[4] не бывала. Врали, что попало.

-Договорятся, а потом что?

-А потом уж в церковь. Вместе спят, и всё -муж да жена.

-Так не сразу в церковь?

-Нет, это недели две продолжается. Гуляют -пьют да едят. Одне приготовят, сёдни у одних, завтра у других. К тёткам, да к божаткам там сходят.

-Без жениха?

-Нет, с ними вместе.

-На лошадях ездили?

-И на лошадях, если тётки подальше живут.

-А так по деревне на лошади не ездили?

-Ездили, ездили.

-А подружки?

-И подружки были тоже. У жениха был дружок, а у невесты подружка. Как теперь переиначили -свидетели какие-то.

-Так они вчетвером ездили?

-Нет, отца и мать брали. А им только бы шоркаться друг о друга, да и только.

-А подружка одна была?

-Одна единая. А остальные девушки были, причитали:

Ты гляди, подружка милая,

На своего-то друга милого...

Ты петроська моя ягодка

Сама не пела, от других слыхала. Это мать причитает:

Ты петроська моя ягодка,

Что ты спишь да высыпаешьси?

За чужого-то за чуженца

Ты взамуж собираешьси.

Ты пошла да и поехала

Во чужую во семеюшку.

Уж там-от судьи-то не милостливые

И сердца не залосливые.

Там постелюшка -земелюшка,

Камень -мягкоё зголовьицё.

Ты приходи-ко, моя крошечка,

Буду ждать я дожидаючи.

Складу ручку на защёлочку,

Складу ушко на окошечко.

Как-то вот:

Я тебя, петроська ягодка,

Приму-то с поцелуями.

(Насколько свадебное причитание похоже на похоронное! Не исключено, что Мария Степановна путает.)

-Что такое петроська?

-А петроська -самая хорошая, самая дорогая. Забыла уж всё. Мне-то, конечно, не приходилось, я от людей слыхала. Мы уж такого чуда не творили. Матка запричитает, а девки потом подхватят. Которых приглашают на свадьбу, дак они всё и выучат. Невеста причитала сама или писельницу звали.

-А когда мать причитает?

-Сваты-то как приедут. Им скажут: Вы между собой общайтесь, как вам вздумается". Матка как отдала дочку:

У чужого-то у чуженца

Будет печка нетоплёная

И воложка неварёная.

Стоит, как берёза посажёная!

-Когда сваты первый раз пришли, там не причитают?

-Нет.

-Волю не отдают?

-Нет.

-Косу не расплетают?

-А косу расплетать, когды кокошник надевать. Нать волоски под кокошник. Как за столы идти. В церков не надевают кокошника. Там лента из бисера, как шапочка. А как за столы садятся, после записыванья, ей тут опять ещё наряжают. Шёлково дают платье. Как его, матерьял-то этот? Два ещё сарафана цветами вышивали, то и другое. Охота было погостить дак.

-Какого цвета платье?

-Малинового цвета. Ой какое красиво было дак! Ехать, дак это место наденут. А на голове платок. Под венцы идти, там платье особое, называлось -подвенчальноё.

-Какого цвета оно?

-А кашемир дак был зелёный, был алый, был розовый, было дополна! Кофта, фартук, -и всё под один цвет. Стоит, как берёза посажёная! А на голове платочек не такой, как на кокошник. Хороший, но похуже. У нас венчальное платье долго сидело в шкафу. Уйдут, дак мы ещё одевали, попримеривалися: «Идёт? Идёт?»

А потом приедут, это всё раздевают, как за столы-то садятся. Тут и кокошник наложают, наладят, большой платок, волосики подберут. Кокошник – как шапка, дак лучше, покрасивее шапки. И наверху тут тоже такое, уши-то закрывают.

-Вот такие круглые?

-Да-да. Вот и садятся за столы. За столами валом было всего навалено! Густяком всего было. Раньше конфеты-то были -заешьси! А мы-то маленькие бегали. Там, на том порядовке жёны сидят, а здесь как мужики. Каждый против своего. (Лотман пишет, что Онегина посадили против Татьяны, как жениха. Это его и взбесило и привело к дуэли). А вино пили: "Ой, мне хоть неполну, мне полстопочки наливай! Всё дак".

Дают параскову молодым

Встречают молодых, кормят одной ложкой, а остаток кидают под порог.

-Значит, про кашу, как?

-Сначала дают параскову молодым, божату и божатке, сам хозяин. А потом бают, узнают, сколько ребят будет. Все отвёрнутся, с подпорога отходят. Бросают чашку. Много насыпется, дак много ребят будет. А если только чашечка падёт и на две половинки раскатится, тут сразу берут: «Только две нашли! Два торочка нашли только. Два ребёнка будет. По ребёнку фатит, фатит!»

Ой, я вспомню! У нас через дом было тоже у Ивана да у Матрёны шестнадцать робят. Вот свабёб-то было! Сколько сыновей-то было, дак не могла сосчитать. А всё какие ребята были!

Я двести песен спела

А песни всяки пели, старинны. "Шумел камыш" пели. Как-от ужо? "Меж крутых бережков" (поёт). Ещё куплет оставается один. Песня неполная. Это не песня.

Вздыхает.

-Устали?

-Да. У меня одни девки ночевали, я двести песен спела, три дня, везде без запиночки! Ещё: подошли на крыльцо, а там невеста. Наверно, богата она. Поёт песню "Когда были юные годы" (записана у Марии Дмитриевны Васюновой. Её дочка с семьёй спит сейчас у меня, возвращаются с турецкого курорта). Один куплет отличается от Марусиного:

А жду я его, не дождуся,

Наверно, не любит меня.

Наверно, он любит вторую,

Ах вот как несчастная я!

Ещё она поёт:

Вдруг нёбо огнём засияло...

-Не помню дальше. Сорок лет, как на пенсии. Худо петь. Мне теперь, любушка Манюшка, без песен прохотится (?).

Но я-то свою не упустила!

-Расскажите, как раньше жили.

-Жили да поживали. Каждый своей жизнью жил. Но я-то свою не упустила! Мы семь человек остались без мамы. Я пятерых сестёр вырастила дак. Мама умерла, а мамина мама девять лет жила ещё. Сто два года прожила! Ой, житьё наше! Я говорю внучке: "Машенька, ты бегашь до десяти часов вечера, любушка! А мы дак никогды, нас и бегать не пущали, всё в делах были". Вот нас семеро девиц осталось да два парня, бабушка, тятя-мама, -двенадцать человек семья была. Подумай-ко, надо собрать приготовить, за стол-то не посадишь. Дак я до того выбивалась да выработалась, дак о-ё-ё-ё-ёй! Я ещё подумаю: "Ой, только бы мне умереть!"

Ходит за мной, за жопой за моёй

Я трактористкой работала. У меня ветеринаром работал парень на скотном двори. А мы летом сено косили, а зимой на скотном двори. Рабочей силы не было особой. Этот парень меня узнал, да ухаживал за мной, да ухаживал. (Лижет всё да лижет?) Я где на двори, тут и ён ходит за мной, за жопой за моёй. Я говорю: "Научи меня баранов кастрировать". Я ещё баранов кастрировала ходила, у меня тут копейка свалится. Потом Коля брат прилетел, Дуня была за ним, женился. Тот: "Николай Степанович, я пришёл, мы с Марусей ладим пожениться". Ён глядел, да отходил, да отходил: "Не знаю, это ейно дело. Чо, ей семнадцатый год, ёна ещё молода". Мне уж семнадцать исполнилось. А с тринадцати годов месячные залучила. Титьки дикие выросли. Не было ещё этих, как сейчас носят, лифы-то. Вот этак платками завязывала. "Девка, завяжи там платок, чтоб титек не знать". Так было у меня много ума? Коля так его и отпровадил. Ён поработал тут немного да уехал.

Тяпала-ляпала

И не один год прожила. А Дуня, за Колю замуж вышла, чуть меня постарше. Дак ту всё пришлось научить делать. А я-то уж тяпала-ляпала, и печку топила, и коров доила, всё делала. А потом Клаша наша уехала, ей на курсы отправили. Она одиннадцать классов окончила с золотой звездой. За ей осталась маленько. Моя сестра помоложе. "Манька, вот это сделашь? А не сделашь, дак ладно".

Если ты холостая, дак плати деньги

Стали налог брать. Если ты холостая, дак плати деньги. А потом стали отправлять на лесозаготовки. Я пришла в контору: "Александр Иванович, меня-то отпусти! Налоги всяки просят, а где мы возьмём?" Ну отправил, пожалел меня. А там за мной тоже привязался да привязался. Николай-то Петрович этот вот-то, дити-то от его. А мы у Анны у евонной, за братом жила, Анна Григорьевна, председателем колхоза работала, у ей на квартире стояли. Ён приедет, пошалит да пошалит с нами. А потом Анна-то Григорьевна и говорит: "Вот возьми девку-то. Ни отца, ни матери, с сёстрами. Ей уж пора и замуж выходить". Мне уж под двадцать годов было. "Я до двадцати годов замуж не пойду! Как сказано, так отрезано, и всё". "Потом, -говорят, -никто замуж не возьмёт". "Я пойду сама!" Этот Николай стал за мной ухлёстывать. И в гости стал меня водить. И стала жить-поживать, добра наживать.

Хоть стакан вина выпила, и то бы хорошо было

Двоих родила, двоих и вырастила. Дак двенадцать абортов сама сделала. Вот сейчас любому могу сделать. Только вот эта рука стала дрожать. Дак я , не соврать, ни к кому я не пойду. Мне так ребята сказали: "Только услышим, что к кому-ни сходила, убьём. Не похороним, никто не найдёт, не узнает". Неохота было больше рожать, и всё. Тогда была и мода такая. Сто пятьдесят рублей брали в больнице. Дак я месяца полтора хожу, много что до двух. А как только уйидет куда на лошадях, за солью или сахаром, или хлеб давали, там ночевать надо. Лошадь не загонишь. Семьдесят километров. Лошадь пропадёт. Я уж в это время всё.

-Вы там к врачу ходили?

-Ой, я сама врач! У меня Шура сестра привезла с Архангельска, она работала медсестрой.А я так до ей делала: Дальше Мария Степановна рассказывает жуткую процедуру аборта, читать это невозможно. Людям делала ходила. А потом меня Люся дочка: "Мама, да ты бы хоть чего-нибудь натащила за эти труды. Хоть стакан вина выпила, и то бы хорошо было. А ты всё так!" А потом меня взяла в шоры.

Крещёны говорят, что она хитра

До последней минуты работали раньше. В сто раз легче родишь! Я вот, например, дочку рожала. Мне в деревне сказали: "Ты бабке не говори, когды тебя будет мучить. Она, бабка, -хитра, от ей худо будет". Сено-то кончили косить Я на стогах стояла. Бабы все говорят: "Вот тут втроём падёшь!" Будто я двоих рожу. "Ну, паду, дак нажилась, хватит!" Кончили сенокос, пошли рожь жать. Шура говорит: "Маня, ты пошто в кусты долго ходишь?" А меня как схватит, я в кусты. Там паду на траву, пролёжу, проревлю, продрожу вот эдак, опять иду жать. Смотрю, Николай идёт: "Маруся, ты ведь не маленька. Зачем ты тут падаешь лежишь? Пойдём ты домой!"

Пришла я домой. А от свекрови не уйдёшь. Я на сарай. Корова была пригонена. Сена полно было, сено пало. Тошно, всё болит. Я сено жую. Потом Коля опять приходит: "Пойдём, я на кровать наладил всё. Бабушка занавеску дала, чтобы кровать завешать-то". "Коля, скажи ты, пусть не подходит к кровати ко мне". "Ты что так ей опасаешься?" "А крещёны говорят, что она хитра, дак она может всё сделать", -я говорю. "Давай ладно". Ну и она тут подчинялась Коле, боялась его. Я таки кое-как, пыжусь, нигде ничего.

Ребёночек -хоп на землю!

Потом лошадь запряг. А шестнадцать надо километров до больницы, в стороне деревня была дак. А четырёх километров не доехала. Меня схватило. Всё-таки на проежую дорогу выехали. Скатилась сама с телёги. Коля говорит: "Ты пошто?" А залезать то стала, ногу-то подняла, а у меня уж доченька, первая-то моя. Воды хлещут. Всё-таки на телёгу. "Залезай!" Одеяла, всё тут взято. Бабка-то тут Надя подсобляет, меня этак. А у меня девица-то, ребёночек -хоп на землю! Пал на землю! Дак колесо вот эдак зашло! Ладно, что ещё лошадь была старая, она тихоня была. Тут сразу Коля-то -тпру! -остановил. До полтора годов у девки вот тут пятно было красное от колеса. Схватилси, берут на руки. Ён-то плачет. Ещё маленько бы, и ребёночек... Склали его рядом, и меня дак. Пуповину перерезали там в больнице. Много человек прибежало. Меня тащили и ребёночка. Потом позвонили, Елена Михайловна Смешкова, заслуженный врач Москвы была, работала у нас. Колю отпустили.

А то она может зауснуть

-Это в Ручьевой было?

-Нет, я замуж оттуль за сорок километров вышла в деревню Холуй. А там только лес заготовляли.

Обиходили меня. Дак зашивать швы стали. Двадцать шесть швов на матке накладено. Елена Михайловна сама и зашивала, а у нас спеца не было такого. Я лежала, у меня только слёзы текли да пот. Потом Елена Михайловна шепчет: "Спрашивайте ей что-нибудь, а то она может зауснуть. Её не разбудить тогда". Одна тут тоже была, приходила к моему мужу, Нина. Ён тонул, его откачивали. Дак ёна хорошо знала его. Говорит: "Девочки, спрашивайте, как с Колей познакомились". Вот они и начали спрашивать. Я отвечала, а потом-то я вырикну: "Ой, девки, вы спрашиваете, как первая ночь. А вот вы выйдете замуж, дак сами узнаете. Неужто мне сейчас первая ночь (снится?)? Мне бы сейчас перва, дак я глаза закрою.

Так выскочил, как огурчик!

-А в деревне как рожали?

-А в деревне дак ещё проще. Так выскочил, как огурчик!

-А где Вы, в хлеву рожали?

Ой, ты что? На лежанке, на печке была, даже на перине была.

-А ребёночка на печку клали?

-А ребёночка на печку, в это место кладут. Тут долго лежит, докуль не просохнет. Дак уж Вася ходил лошадь запрягал, а я уже: "А-а-а!" -как котёнок, ребёночек-то. Было весело мужу, чтоживой, хороший. "Собирать будем!" Девять человек пришло.

Там поп был, ещё не забран был, не убит ещё.

-А не крестили?

-Нет. Вот Люську я возила домой крестить. Там поп был, ещё не забран был, не убит ещё.

-Год какой был? Дочка когда родилась?

-Ой, не помню. На пенсии девка уже три года. Так, девушка, они и жили. Врозь спали, а дети были. А Люська росла, как цветочек! Ой, до того хороша, здорова-то! Сама не бывала, и этот не бывал в больнице.

Баюшки баёчки

-А как Вы их баюкали? Как у вас называлось?

-Заусыпили, говорят, ребёнка. Берёзу вот эдаку затащат в избу, очеп назывался, да байкают.

Баюшки баёчки,

Коротали да мы денёчки.

Коротали да мы денёчки,

Коротали да мы деньки,

Не прядутся протеньки.

(Раньше пряли дак).

Не прядутся протенёчки,

Не мотаются моточки.

Бай-а-а-ай,

Бай да побай!

Матка, батьку не давай!

(Смеётся). Я эту песню пела, когды в яслях водилася.

Матка батьку даёт,

К лету парня принесёт.

Баю баю бай!

Ты жени, хоть умирай!

Ты сёдни умрёшь,

Завтра выхоронем.

Это я, как начальство уйдёт, со своими нянями я. Помню, когды усыпляла, как байкала.

Не женитесь вы в Пасху

А про похороны не расскажете?

-Моя сестра Дуся умирала. Парня, ихна зимовка была да наша. Тропина проходила. У нас по два дома: как летний дом и зимний дом. Дак зимой зайдёшь, всё скинешь с себя, пиджак. Рядышком дома.

-Куда тропинка-то вела?

-В ротани, в ротани ходили.

-Это огород?

-Огород. Ёна, Дуня, с Сашкой познакомилась, два года гуляла. Оба в годиках были уж. А потом приходит Сашка, Дуся приходит. Дуся подходит к тяте: «Тятя!» Тятей звали раньше, папой не звали. Батюшком звали да тятей. «Тятя, мы с Сашкой ладим пожениться». «Ой, Дунюшка, любушка, я всё это чувствую, я понимаю, что вы ходите друг за дружкой, два года, третий да походили. Станови Сашку, я ему самому скажу». Она Сашу созвала. «Саша, не женитесь вы в Пасху в первый день. (Эта Пасха – праздник недилю). Вы пожёнитесь в первый день, вас люди оговорят. Раньше народ-то знал всяки оговорки». «Дак когды нам, дядя Стёпа?» «А сделать в последний день. Туда пойти в слободку, там тётя наша живёт, мамина сестра, божатка Таня. Дак вот к ней сходите на чаи, и тут пожёнитесь. И она вам подсобит всё это».

Жопы-то были о-ё-ёй!

Ну оне послушалиси, прогуляли всё это.А ей послидний день, только бы домой ехать, лошадь была запряжена, -ей убили! На колубень взошла да, парень стал залезать. Это у нас колубени (качели) были сделаны в Пасху-то. По сорок человек помещалоси. А ведь жопы-то были о-ё-ёй – не теперешние девки-то были! Девки сидели, вот так держались. Дак ребята с этой стороны залезали, чтобы лицо-то в лицо разговаривать.

Девка-то была!

Тот вскочит, ему систь-то, а она как пала! У ей мочевой пузырь лопнул. К нам прибежали, народ кричат: «Дядя Стёпа, Дуська померла, на гумне лежит мёртвая!» Тятя пришёл, мы все пришли, ей понесли, захватили кто за что. Девка-то была изо всех девок нас, ой, до того хороша! Сашка у себя все волосья вырвал кругом ушей. Ему охота было Дусю-то взять. Все волосья вырвал, что ей не увёл домой до вечера.

Всемирные похороны были

А вечером пришли к тяте, схоронили, да и всё. Но вот, девушка, всемирные похороны были. Девятнадцать годов как раз было. И похоронили. Вот те свадьба! До того вся деревня наплакались, все жалели. А теперь, как человек умрёт, поглядишь, я сколько раз ходил. Пашенька тут приедет: «Ой, Маруся, я без тебя, неохота идти. Народ молодой. Сказать слово не знаешь.. Не сказать, молчать – тоже худо». Пойдём сходим. Дак, девушка, ходят свои-то родные, слезы не покажут. С сухим слезам хоронят. На стол ничего не принесут, неужто ни у кого ничего нет, запаса никакого, чтоб собрать?

Раньше похороны были всемирные. Девятый день, как положено, двадцатый – то же самое, сороковой день. Это всё йихны праздники. Потом полгода, а год – как похороны свои. Ну а потом, эти все праздники справят, дак хоть зови, хоть не зови никого.

А может, срать не хочется?

-Девятый день – что это значит?

-Девятый день – он прикосновенный. Мне Нина книжечку хорошую дала. Только мне принесла, больше никому не даивала. Читаю да на ус мотаю. Девятый день – всё умерший, и двадцатый день тоже. Бог, не Бог, -кто там устанавливает, я не знаю. Есть закон такой. Кто их знает? Ведь теперешы законы – сри на эти законы! А может, срать не хочется? Теперь уж новые законы, правда?

Уж что ты спишь да высыпаесси

Похоронное причитание. (Второй вариант)

-Как раньше хоронили, как причитывали?

-Дома причитают, и на могилку.

Уж что ты спишь да высыпаесси,

В крепки сны да задаваесси?

Уж по селам да печки топяццы,

По деревенкам готовяццы.

Уж ты вставай, петроська ягодка,

Ты вставай-ко, моя хорошая!

Не на пир пошла, сугрева милая,

(это дочка дак)

Не на гулянку, не на ярмонку,

Не на смирённую беседушку,

А во сыру да во земелюшку.

Душенька будет летать

Ой, вот я опять заболею, сёдни наговорюсь.

Вот когда в гроб его складут, да оденут. Лепочёк (лоскут) ему кладут эдак и в руку подают там крестик и чего ли есть. А потом ту тряпочку, которой мыли, в ноги скласть эту тряпочку. А на кровать белу тряпочку разостилают. Вроде ён тут был, а его не стало, дак ён всё равно ещё придёт. Он до сорока дней ходить будет с тобой, ночевать. Тело-то там останется, а душенька будет летать.Да ему и праздники эти надо справлять. Вот евоны праздники пройдут, и потом как захочешь поминай, по состоянию, как ты живёшь. Это дело не их самих, а которы по верху ходят.

Уж таких ведьм-то не брали

-А обмывает кто?

-Омывает? Да кого пригласят. Уж таких ведьм-то не брали. Бабушка вот умерла, Анна Николаевна, дак Вася небось за мной пришёл: «Пойдём, матушка, пойдём, любушка! Ничего дома не готовь, не ешь, не пей. Сыта будешь, довольна будешь!»[5] Я рукавички, перчаточки одела до сих пор. Я, бывае, брезговаю.

Зовут-то зовуткой,

А величают уткой.

-Я уж никакого человека не отпущу голодного!


[1] Очень

[2] Хорошо

[3] Выхваляются. Ф вместо хв.

[4] Кросна -ткацкий станок.

[5] Какие горькие слова! В России вечный страх голода.

Присоединиться к группе на FaceBook

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа: Общедоступная · 1 765 участников
Присоединиться к группе
 

Наш канал на YouTube: