Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Белая глина

вкл. . Опубликовано в Проблески времён Просмотров: 1284

Я в отпуске. Просыпаюсь поздно по меркам провинциального города, точнее бывшей казачьей станицы. На часах почти девять утра, но пока нежусь расслабленный на мягкой пуховой перине, уложенной на старинную металлическую кровать с панцирной сеткой. Со двора слышны голоса. Это моя в летах уже мама переговаривается с соседями, и я понимаю, о чем идет речь. Нужно побелить старый курень, за прошедшую дождливую, ветреную осень и снежную морозную зиму от предыдущей побелки остались шрамы, словно кто-то огромной шашкой исполосовал её. Я оглядываю комнату, в которой лежу, она тоже требует новой побелки. Я и приехал для того, чтобы сделать ремонт. Ежегодно, а иногда по два-три раза приезжаю из Москвы в Каменск-на-Донце, где провел свое детство и юность, стараюсь по мере сил помогать маме. Но для неё мой приезд скорее тихая радость, чем стремление нагрузить меня работой. Но я же знаю, что она всегда в работе, даже в эти годы, знаю, что без отца одна поднимала нас с братом Эдиком и в войну, и после войны, дала возможность получить высшее образование. Отец наш пропал без вести в июне 1942 года на подступах к Сталинграду, и, несмотря на все мои и моей дочери Анны старания, прояснить его судьбу не удалось. А мама до сих пор ждет его и почему-то верит, что её Григорий вернётся.

Неожиданно мне в голову приходит мысль, а зачем белить комнаты внутри, надо обклеить их обоями. Вот только не знаю, лягут ли они на побелку, ибо смывать её очень хлопотно. И я даю себе слово сегодня же испробовать это.

-Проснулся, сынок, -войдя в комнату, спрашивает мама. – Я тебе на завтрак салат из помидоров и огурцов приготовила.

А я и до её слов знал, что на завтрак будет салат, от запаха подсолнечного масла, пролитого в салат, в голове вертятся мысли о детстве.

-Травкой заправила? -спрашиваю, хотя знаю, что заправила, но такой уж ритуал.

-Как же, родимый, и петрушкой, и луком зеленым, и редисочки покрошила, и яблочка «Белый налив» порезала, -улыбается мама, а у меня на душе праздник.

Я встаю, выхожу во двор к умывальнику. Чищу зубы непременно зубным порошком, точнее мелко молотой белой глиной – мелом иначе, как в детстве, хотя рядом лежит привезенный мной тюбик, чёрти что в нём намешано, заморской зубной пасты «Колгейт». С шумом фыркая, умываюсь. Мама стоит рядом и держит на вытянутых руках вышитый рушник.

Салат необыкновенно вкусен. Мама сидит за столом и смотрит, как я уплетаю его за обе щеки. В Москве жена тоже делает подобный салат, но мамин… Может потому, что помидоры здесь другие, не турецкие? А может это вкус ностальгии?

-Мам, хочу стены обоями поклеить, -говорю, краем глаза наблюдая за её реакцией. Не любит она ничего менять в своих двух комнатах, всю скудную обстановку которой я помню ещё с детских лет.

-А зачем? – словно сопротивляется она.

-Почему же нет? -стараюсь говорить как можно безразличнее. – Тебе не надо будет по два раза в год белить стены.

-Уже тяжело, -будто бы перестает сомневаться она. – Видела я у соседей, чисто и уютно.

-Вот и я за то же, -и отодвигаю пустую миску.

-Но они смывали побелку, -снова слышны нотки её сомнения.

-Думаю, это лишнее, -я стараюсь говорить уверенными интонациями. – Схожу на базар, там теперь такой обойный клей продают, на что хочешь ляжет.

-А и попробуй, -машет мама рукой, -может, в самом деле, получится.

-Обязательно получится.

-Только вот какой день хожу на базар, а купить белой глины для побелки наружных стен никак не могу. Не выносят.

-Не волнуйся, мамуля, это мы исправим. Съездим к меловым горам и наберем сколько надо.

-Как же ты поедешь? – напрягается мать. – В те края теперь автобусы не ходят. Разруха в автохозяйстве.

-С казаками, -обнимаю я свою старенькую маму -У Чеботарева машина, он никогда не отказывает.

С обоями я справился на удивление легко, при этом отослал маму в гости к соседям. Сначала легким раствором проклеил побелку, а когда она подсохла, прямо на неё посадил красивые, как в народе говорят, «шаляпинские обои». Это в видавшим виды, старом курене то. Получилось как в хорошей московской квартире.

Сначала мама сама долго осматривала результат работы, гладила стены, и видно было, как менялось её настроение от настороженности к полному удовольствию. Потом позвала двух соседок-одногодок. И женщины принялись расточать восторги, словно за всю свою долгую и муторную жизнь вдруг нашли что-то очень им нужное. Я незаметно вышел.

Дел на сегодня уже не было, и я просто прогуливался по бульвару Донецкого проспекта, разглядывая сидящих на скамейках и просто фланирующих горожан. Некоторые уже торопились с работы домой. Однако, я отмети про себя, что почти уже не встречаю ни своих одноклассников, ни знакомых с детства одногодков. Часто навстречу попадались красивые девушки в хороших нарядах, а вот парни, которые шли с ними или просто шли, как один, были в семейных трусах и майках, а на голове у большинства красовались повёрнутые козырьком назад бейсболки.

-Из дурдома, что ли? – неприязненно подумал я. – Впрочем, дурдома ныне везде хватает. Большой такой дурдом, хоть в столице, хоть в станице.

Да, вот ещё что. Почти все пили из горла бутылок пиво, собравшись в большие и малые компании у бульварных скамеек. Вульгарно!

Я решил, было, выйти из бульвара на теневую сторону улицы, как услышал женский голос.

-Слава, рада тебя видеть!

Навстречу шла, улыбаясь, моя одноклассница Ольга Белых в широкополой шляпе, с удочками на плечах, с ведёрком и складным стульчиком в руках.

-Оленька, подруга юности кипучей, привет тебе, привет! – и я стиснул её в объятьях. – Неужели в Донце рыба ещё осталась?

-Да так, мелочевка коту на ужин. Я с детства привыкла рыбалить. Ты же знаешь.

Я то знаю, как не знать. Отец Ольги был капитаном Каменского речного порта, и жили они в небольшом доме прямо у воды. Как тут устоять перед рыбалкой. И брат её тоже любил рыбалить. Да все мы рыбалили тогда, и неплохо.

-Оля, а как Георгий? – спросил я про её брата. -В Москве мы с ним редко перезваниваемся.

-Проводи меня, и поговорим, -предложила Ольга. – А вообще он книгу о Каменске уже третий год пишет.

Мы пошли в сторону набережной. Я хотел взять у неё ведро и стульчик, но она отказалась, сославшись на то, что рыбацкой удачи не будет.

Но мы не успели даже выйти из сквера, как я услышал автомобильный гудок, а потом и знакомый с хрипотцой голос Чеботарева, нынешнего директора моей бывшей школы.

-Вячеслав Григорьевич, ты не мог бы подойти, дело есть.

Привычка у него такая, едет по проспекту, увидит знакомого, остановит машину и в открытое окно окликает, по делу или якобы по делу. А вообще он не только директор школы, но и депутат городской дымы. И от этого у него как бы раздвоения этики. Это он, таким как я, то ли товарищам, то ли по делам казачьим близким, из окна кричит, а вот к знакомым городским чиновникам обязательно выскакивает из машины и почти бегом навстречу, да руку крепко жмет. Остальным подает вялую ладонь, и в сторону смотрит. Я как-то сунул ему вялую ладонь, он даже был обескуражен таким неуважением.

-Сейчас, Александр Николаевич, -кричу.

Пришлось распрощаться с Ольгой, договорившись ещё увидеться и поболтать.

-Здорово дневали, господин депутат, -ехидничаю я, подойдя к машине.

Это потому, что не вышел Чеботарёв навстречу, а высунул руку из окна.

-Брось ты, Вячеслав Григорьевич, -убирает он руку. – Садись, поедем.

-Куда?

-А куда хочешь, -даёт он мне выбор. – Хочешь, на родник смотаем.

Вода в городе неважная, кто с машинами, тот ездят за криничной водой в степь.

Тут как раз Зайцев Геннадий Николаевич, изгнанный за слишком самостоятельное поведение из начальников районного отдела архитектуры, просовывает голову в кабину.

--Здорово дневали, господа казаки?

-Слава Богу! -в унисон отвечаем мы.

-Куда собрались? – спрашивает Зайцев.

-Думаем, -отвечает Чеботарёв.

-Меня возьмете?

-От чего же. Садись. Только куда двинем?

Меня вдруг осеняет.

-Александр Николаевич, -говорю, -поедем к меловой горе. Надо набрать белой глины для побелки куреня.

-Это дело, -соглашается он. – К тому же будем недалеко от Красновки. Тебя  такой маршрут устраивает, Геннадий Николаевич?

-Даже очень. К матери моей заедем и к деду.

-Тогда вперед.

Мы стоим на просёлочной дороге и пьём из термоса неизвестного происхождения чай, по вкусу похожий на пареный веник. Разговор затевается сам собой, пошли воспоминания.

-Вон та, самая высокая меловая называется Лысой горой, и на ней местные казаки крест поставили на самой вершине.

-Кому? – спрашиваю.

-Всем погибшим в гражданскую казакам, -отвечает Чеботарёв.

-Ты неправ, Александр Николаевич, -возражает Зайцев. – Крест поставили в память расстрелянных здесь гимназистов из подло разбитого Федором Подтёлковым Чернецовского отряда. Тех мальчишек, которым удалось вырваться из общеё бойни. Их потом разыскали и под горой расстреляли. Взрослые дядьки мальчишек. Этих дядек казаками язык не поворачивается называть.

-И прав ты, и неправ, -не соглашается Чеботарёв. – Этот крест в память начала гражданской войны между казаками. А началась она не здесь, а неподалёку от станции Глубокая.

-Так до неё и места той бойни совсем недалеко отсюда, -вношу я лепту в дискуссию. – И хорошо, что не расстрельной балке крест поставили, а не горе, чтобы все видели. Поднимемся?

-Пошли, -командует Чеботарев.

Сначала мы поднимаемся на вершину к кресту, кто-то сорвал с него памятную табличку.

-Вот сволочи, ничего святого, -возмущается Зайцев. -Стоит крест, а кому, чему – непонятно.

-Ведь до сих пор в белые-красные народ играет, -говорю я, а сам, ехидно так, смотрю на Чеботарёва. – Ты, Александр Николаевич, сверху, вроде как, белый, а внутри, вроде как, красный. Угадал, что ли?

-Не не угадал, -смеётся Зайцев. – Красного кобеля, не отмоешь до бела.

-Да я, да у меня дед и вся родня в белых были, -чуть не задыхается от возмущения Чеботарев. – Сейчас расскажу мою родословную?

Мы с Зайцевым дружно хохочем.

-Вы чего, белены объелись, -почти рычит Чеботарёв. – Или с горы рухнуть хотите?

-Ты уж прости, Александр Николаевич, -я протягиваю ему Невянку, -просто маленько поддели тебя. Мне на днях твоя Женя сказала, что ты о своей родне ей раз пятьдесят рассказывал. А мне раз двадцать. Да и другим не меньше.

-Мне больше, -Зайцев тоже протягивает Невянку. – Ты не заводись, Александр Николаевич, не на Думе же. Возьми два цветка и положи к кресту. От нас.

-Балбесы! -в сердцах изрек депутат и, преклонив колено, положил цветы.

-У тебя, Александр Николаевич, лопатка найдётся?

-Урыть задумали?

-Даже если бы хотели, не удалось бы, -смеётся Зайцев. – Казачина ты!

-Сапёрная устроит?

-Ещё как, -почти радуюсь я. – Ещё бы целлофановый пакет…

-Посмотри, Вячеслав Григорьевич, в багажнике. Чего там только нет.

Я спустился к Чеботарёвской машине, взял нужные мне предметы и у подошвы Лысой горы, в уже разработанных местах, надолбил полную сумку белой глины. Тут как раз и спустились Чеботарёв с Зайцевым

-Моя мать – погрустнел Зайцев, -в войну и после лепешки делала из принесенной ею белой глины и продавала на базаре в Каменске, да в шахтерских поселках

-А моя мать, -тоже с грустинкой говорю я, -такие лепешки, хорошо это помню, покупала и потом дом белила и внутри, и снаружи. – Она и сегодня хотела их купить, да не нашла на базаре. Курень надо белить, а то весь облез как мартовский кот.

Смеёмся.

-В голодовку,– вступает в разговор Чеботарев,– здесь на Лысой горе моя мать с теткой Тасей сусликов ловили и ели. Меня ещё на свете не было.

-Не, -сочувствую я, -мы ничего подобного не ели даже во время оккупации. И голодовку тоже. Мать шила ватники и на базаре продавала. Ходовой был товар.

-Так это у вас в городе, -как бы не соглашается Чеботарёв, -А в хуторах, чем заработаешь?

-Это точно, -соглашается Зайцев.

-А один раз гадюку поймали, -продолжает Чеботарёв.

-Съели, что ли? – удивляюсь я.

-Перепугались и убежали, -смеется Чеботарев. -Другой раз – щуку выловили под мостом Глубочки. Начали её ловить, а самих страх берет, боятся, что это змея здоровенная, толстая. Наконец хватанули её в траве – праздник был великий. Голод же был после войны, люди собак и кошек ели.

-Прадед мой как-то пошел промышлять, -добавляет Зайцев. -Семья голодная по лавкам лежит. Идет по дороге и видит что-то белое рассыпано, подумал мука, нагреб, принес домой – оказался мел. От голода глюки были.

-Это точно, -соглашается Чеботарев.

Я слушаю молча, сочувственно, ибо сильно голодать ни мне, ни брату Эдику не пришлось. Мама не себе нас вытащила из голодных годов. Низкий поклон её за это.

Солнце село на запад, в Украину, и у нас стало темнеть.

-Вот, что, Геннадий Николаевич, -вдруг прерывает воспоминания Чеботарев. – Мы тебя к куреню матери подбросим, но заходить не будем.

-Что так? -недоумевает Зайцев.

-Чуть не забылся с вами, -садится за руль Чеботарёв. – У меня же встреча назначена. Опаздывать я не привык, вы же знаете.

Ответом был дружный наш хохот. Уж кто-кто, а Чеботарёв никогда не появлялся к назначенному времени. Это его стиль -опоздать, да не на десять минут, а на час, иногда и больше.

-Хватит ржать, -неколебимый в своей косности, осаживает нас Чеботарёв. – Не то без вас уеду.

Мы быстро садимся в машину и отъезжаем.

Окрестности окунаются в наступающее время «между волком и собакой», и почти сразу глухая темень ложится на степь. Почти сразу мы заблудились не только в дороге, но и во теме.

-Есть другой вариант, – говорит Зайцев. – Рвануть по над дорогой и выскочить в Красновку возле правления Плодопитомника.

-Если память мне не изменяет, то я оттуда и выезжал,– соглашается Чеботарев, глядя на выхватываемые фарами из темноты редкие дома. -Смотри, прежние расположения куреней сохранили. Куреня стоят далеко друг от друга. Просторы для выпаса везде. Но никто ничего не пасёт. Почему, Геннадий Николаевич?

-Не знаю.

-Остальные дома по заимкам разбросаны,– не отвечает ему Чеботарев, вертя баранку. – Мы, наверное, в гору поехали.?

-Да, да! – соглашается Зайцев. -Думаю, что перед ней поворот будет.

Точно поворот, и почти сразу машина въезжает на неосвещённые улицы Красновки.

-Почему на улицах хутора никого? – спрашиваю я.

Но вместо ответа вопрос от Зайцева, но не ко мне:

-В пору вашего детства, Александр Николаевич, был народ на улице?

-Был,– отвечает.– На завалинках гутарили. Игрища были, молодежь гуляла. Кого-то можно было спросить про дорогу.

-Сейчас только около девяти, а хутор словно вымер, -говорю я.

-В отличие от Старой Станицы, Скородумовки, в этих хуторах сохранился старинный облик. Но утрачены обычаи, -добавляет Зайцев

Машина останавливается. Курень матери Зайцева маленький, колодец во дворе, перед воротами растет большая абрикосина.

-Приехали, -протягивает Чеботарев вялую руку Зайцеву. – Передавай привет матери.

-Может, зайдёте, -с надеждой спрашивает Зайцев. – Чаем на травах напою.

-Не могу, -твердо не соглашается Чеботарёв. – У меня важная встреча.

Меня он подвёз к самим воротам. И около них на выносной скамье сидела моя мама, словно, как в юности, ожидая меня с танцев.

Вячеслав Родионов

Присоединиться к группе на FaceBook

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа: Общедоступная · 1 765 участников
Присоединиться к группе
 

Наш канал на YouTube: