Русские традиции — Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Национальная элита

вкл. . Опубликовано в Газыри. Гарий Леонтьевич Немченко

Гарий Леонтьевич Немченко

Алексею Ягушкину

— А что, есть такая? — спросил я у своего друга с нарочитым сомнением.
— Ты ее увидишь! — сказал он не только уверенно, но как бы даже с запальчивостью. — Во всяком случае — промышленную, если хочешь… экономическую. Ты мне веришь?
Как ему, и правда, не верить? Оба молодые-зеленые, познакомились в пятьдесят девятом на Антоновской площадке под Новокузнецком, который тогда еще назывался Сталинском, на нашей «ударной комсомольской». Я был сотрудник многотиражки с неудобоваримым названием, он — мастер в управлении, строившем ТЭЦ для Запсиба. И мои крепкие ботинки, вскоре запросившие каши, и его колом стоявший на морозе «прорабский» плащ стали непременной принадлежностью моих очерков и первых рассказов: сколько я о моем друге написал! Бог не дал ему героической внешности, но характера и энергии его хватило бы на десятерых: во многом это она подпитывала потом мое творчество.
ТЭЦ, как и полагается, пустили первой, и он, уже обретший немалый опыт, примкнул к беспокойному племени бродяг, которое кочевало по стране, то жадно разрываемое на части рукастыми управленцами, коим выпало вытягивать малые города, то вновь как магнитом собираемое на одной из тех строек, которые мы тогда звали великими. Человек дотошный, копун глубокий и тщательный, он освоил смежное дело, стал работать на стыке с «эксплуатационниками», достиг успехов и там и вскоре не вылезал из-за рубежа… эх, сколько он меня тогда звал в страны диковинные, а я во время его звонков с другого края земли все как придурок отнекивался: вот, погоди-ка, мол, закончу роман. Вот допишу-ка повесть.

Теперь он был одним из двух-трех крупнейших спецов в самом, может быть, уважаемом, в самом стабильно работавшем министерстве, и я не для того, чтобы поддразнить его — больше, чтобы себя настроить да подбодрить, попросил:
— Ты всё-таки маленько раскрой картишки. Ты поагитируй меня. Замани!

Какие стал он фамилии называть! Какие, если мало о чем фамилии говорили, должности, чины, звания!

— Все бросаю, — твердо пообещал ему я.— Сажусь и пишу.
Как всегда в авральные дни отключил телефон, достал папки со старыми записями, обложился нужными книгами. Чтобы не дать растащить страну новым хозяевам, «национальная элита» намерилась собрать силы в единый мощный кулак и заняться таким строительством, которое неутомимого, давно заслужившего это русского работника приблизило бы к матери-земле: уж она-то, словно мифическому Антею, придаст ему сил. Это ли для родины нынче не главное?
Мне предстояло сочинить устав Клуба делового и дружеского общения «Научно-промышленной и коммерческой Ассоциации» с многообещающим, греющим душу названием: «Малоэтажная Россия». Как знать! — думал я.— Может, мне, и действительно, выпал, наконец, шанс пером своим сплотить разуверившихся и поддержать пошатнувшихся… Как я старался!
Вот он, этот устав: «ДЕКЛАРАЦИЯ: Наши предки, стоя возле отчего дома, смотрели вверх — на голубей в небе, и это была их постоянная связь с Космосом, с творческим началом — с Творцом. Нынче, выходя на балкон десятого этажа, человек глядит вниз, на мусорные баки под окнами, и это во многом определяет не только состояние души кого-то одного, но и всеобщей нравственности.
Наш современник, наш соотечественник живет в перевернутом мире, и высшая цель «Малоэтажной России» — вернуть ему ощущение родной земли под ногами и высокого неба над головой. Будь хоть семи пядей во лбу, эта задача не под силу одному, решать ее надо м и р о м, на принципах добрососедской помочи, которая веками выручала живших до нас, и потому-то первым делом мы создаем этот наш общий дом — Клуб общения.
Встарь для новой избы полагалось сто бревен и столько же помочан — каждый должен был вырубить и привезти из лесу бревно. Нас пока меньше, но это означает лишь то, что каждому придется трудиться вдвое и втрое больше. Как и в былые времена мы создаем наш дом, закладывая под угол деньги — для будущего богатства, шерсть — для тепла, ладан — для святости. Не станем забывать, что лучше пребывать в дому плача праведных нежели в дому радости беззаконных.
Хорошо сознавая, что в эти трудные для державы времена соотечественникам нашим нужен не только кров над головой, но и всякое покровительство, в том числе и духовное, подадим пример единения ради высокой цели: будем поддерживать в нашем доме дух братства и первым долгом считать, как это было в лучшие времена России — долг чести.
Будем помнить старинный завет: кто, грабя чужое и творя неправедное, созидает на том дом свой, тот будто камни складывает на замерзшей реке. Пусть потому строительством нашего дома правит честность, справедливость, дружелюбие, доброхотство, доброжелательность. Пусть общение наше освящают благородство, благорассудие, благоразумие, благонравие, благостепенность, благожелательность, благосклонность, благоприветливость, благопристойность, благоуветливость, благоугодность, благообращение, благоприязнь, благоповиновение, благоделание, благоизволение и благотерпеливость. Стояньем города берут — терпеньем строят.
Отдадим дань лучшему, что есть в худшем: в смутное время как никогда ясно виден лик всякого, оно и есть — момент истины, которую оставила нам наша отечественная история: на Руси дворянин — кто за многих один. Устремимся на поиск родословных не в прошлое, но в будущее — к благоденствию Родины.
КЛУБНЫЙ КОДЕКС: Как рыцари снимали перед дружеским пиром перевязи с мечом, как офицеры оставляли в гардеробе ассамблеи сабли и шпаги, а казаки в сенях отцовского дома — шашки, оставь на пороге дома не лучшие твои, о коих сам знаешь, привычки, оставь уныние, раздражение и усталость. Поводырем твоим в этот вечер пусть будет достоинство: в мире вообще нет поводыря лучше него.
Помни, что дружеская беседа — самый приятный из всех видов деятельности, она в то же время — самое естественное и самое плодотворное упражнение для нашего разума. Сколь много ты теряешь и опошляешь разум в каждодневном соприкосновении с умами низменными и ущербными, так укрепляешься и внутренне растешь в общении с умами сильными и ясными.
Время от времени напоминай себе, что истиной обладает только Господь, а все остальные рождены лишь для ее поисков: трудолюбиво и непрестанно ищи, но тщательно выбирай путь поиска.
Не забывай, что полное согласие — свойство для беседы весьма скучное, однако это не значит, что ты должен противоречить истинам очевидным. Не забывай, что глупость — свойство пагубное, но неспособность переносить ее — тоже недуг, не менее серьезный. Умей говорить, но больше слушай. Помни, что уши — благодать Божия, язык — проклятие. Безмолвное дело всегда лучше бесполезного слова и лучше злое услышать, чем злое сказать.
Говори, когда чувствуешь, что речь лучше молчанья, к молчанью же прибегай, если чувствуешь, что оно лучше речи. Помни, Плутарх сказал: ярость подобна суке. Как та слепыми рождает щенят, так и ярость рождает слепые обвинения.
Когда беседуешь с другим, посмотри, лучше тебя собеседник, или хуже или равен тебе. Если увидишь, что лучше — покорись ему если же хуже — его покори, если же равен тебе, то будь с ним в согласии. Помни: Солон говорил, что слово — вид дела. Отсюда цена твердому слову.
Ради общего дела умей сдерживать язык — вспомни древнюю легенду о гусях, в молчании пролетавших путь от Киликии до Тавра. Места эти изобиловали орлами, и перед ночным полетом над ними каждая птица брала в клюв камешек и как бы замыкала собственный голос.
Никто не мешает тебе поддерживать хорошие отношения с теми, кто враждует между собой, и вести себя при этом вполне порядочно. Если я предназначен служить орудием обмана, сказал Монтень, пусть это будет, по крайней мере, без моего ведома.
Преодолевай усталость от тяжких трудов и никогда не ленись, помни древнее наставление отца сыну: ленивый хуже больного. Больной хоть и лежит, да не ест, а ленивый — и лежит, и ест.
И это делать не ленись — перечитывать из «Поучения Владимира Мономаха»: «Имей душу чистую и непорочную, тело худое, беседу кроткую и соблюдай слово Господне: «Есть и пить без шума великого, при старых молчать, премудрых слушать, старшим покоряться, с равными и младшими любовь иметь, без лукавства беседуя, а побольше разуметь: не свирепствовать словом, не хулить в беседе, не смеяться много, стыдиться старших, с нелепыми женщинами не беседовать, глаза держать книзу, а душу ввысь, избегать суеты: не уклоняться учить увлекающихся властью, ни во что не ставить всеобщий почет.»
Помни: знаком мужской добродетели бывает не дел начинанье, но их завершенье.
ОБЯЗАННОСТИ ЧЛЕНА КЛУБА: Учитывая все вышеизложенное, обязанности члена клуба столь тяжки и безграничны, что достойное их выполнение немыслимо без государственного и боевого опыта генералиссимуса Суворова, графа Рымникского. Вот что предписывал он в своей «Науке побеждать» настоящим бойцам, а, значит, — и нам тоже: «Три воинских искусства — глазомер, быстрота, натиск. Сам погибай, товарища выручай. Пуля дура — штык молодец.
Солдату надлежит быть здорову, храбру, тверду, решиму, правдиву, благочестиву. Молись Богу! От Него победа. Чудо-богатыри! Бог нас водит. Он нам генерал.
Чистота. Здоровье. Опрятность. Бодрость. Смелость. Храбрость. Победа.
Слава, слава, слава!»
ПРАВА ЧЛЕНА КЛУБА: При благосердечном и примерном исполнении хотя бы половины всего здесь написанного член Клуба имеет святое и неотъемлемое право ежевечерне тихонько шептать себе либо тому, с кем рядом засыпает, и радостно кричать, просыпаясь по утрам: «БУДЕТ И НА НАШЕЙ УЛИЦЕ НОВОСЕЛЬЕ!»
В случае неоднократного нарушения сего устава член Клуба имеет право вскакивать с этим же восклицанием посреди ночи, но уже с интонацией вопрошения либо вполне объяснимого сомнения.»
Конечно, я волновался, когда шел со своим сочинением на первое заседание Клуба, где должен был его зачитать… Было отчего!
В просторном зале длиннющие столы, в единый составленные по трем сторонам, и в самом деле ломились от сытных яств и редких напитков. Какие, и правда, сидели за ними люди!
Я принялся читать, и сперва кто-то с шутливым нетерпением, вполне понятным в мужской компании, выкрикнул: мол, дело ясное — одобряем единогласно и переходим ко второму вопросу, главному! Поднял рюмку, но на него вдруг дружно шикнули с разных сторон, тишина установилась удивительная… С какими одухотворенными лицами поднялись они потом разом, какое в глазах у них пылало благородство, какая в развернутых плечах и в чуть откинутых головах была отвага!
С наполненною всклень рюмкой я пошел вдоль стола и не успел пригубить, как в ней осталось на донышке: с таким чувством со мною чокались, так братски хлопали по плечу, так порывисто самые горячие характером обнимали. Кого тут, и действительно, не было: министры, руководители ведомств, управляющие самыми крупными на то время банками, новые московские воротилы и промышленные «генералы» из Сибири и с Дальнего Востока… Самый старший из них — по неизвестному мне, но хорошо понятному им самим, «гамбургскому» счету — поднял руку, вновь установилась тишина, и он сказал слова, которые я сам от себя таил, пока устав писал: «За наш кодекс чести!»
Какая сначала бурлила жизнь на тех почти бескрайних просторах, которые арендовал мой друг в замкнутом пространстве Москвы! «Американский торговый Дом» с постоянной выставкой новейших строительных материалов и мебели, собранные в полном объеме образцы гостиных с каминами, спален, кухонь и ванных комнат. Ковры, одежда, продукты из-за океана и отечественные, свои… Какие мощные производства, главные и подсобные, были развернуты не только в Подмосковье, но и на севере России, и на юге. Какие роскошные земельные отводы приглашал он меня время от времени осматривать — среди почти заповедных лесов или на месте знаменитых когда-то на весь Союз, но опустевших теперь пионерских лагерей либо спортивных баз.
Мы тогда с женой бедствовали, я занимался «отхожим промыслом» в Сибири да на Кубани — волка ноги кормят, дело известное. И все же мы решили выкроить хоть что-то из заработанных на периферии малых деньжат — на минимальный акционерный взнос. После всех этих красных слов в декларации да в уставе Клуба как-то неловко автору от остальных отставать — надо тянуться!
А у друга между тем начались сложности, и неизвестно что на что больше влияло: то ли его, прямо скажем, не богатырское здоровье — на состояние дел, то ли эти самые дела — на здоровье. Работал он всегда на износ. И шунтирование ему пришлось перенести куда раньше чем нашему почти угрохавшему непобедимую доселе страну и оттого, само собою, безмерно уставшему знаменитому пациенту.
Мне трудно во всем этом разобраться, я не экономист, я — хроникер, другое дело, что наблюдать мне приходилось до этого, благодарение судьбе, свершения, и правда, величественные… Но у него там шел теперь неотвратимый распад. По какой причине? Из-за чего? И только ли — в «Малоэтажной России»?
Не однажды принимался я потом с горечью размышлять: а не могла это быть затеянная враждебной волей по всей стране широкомасштабная акция, предпринятая для того, чтобы выявить самых умелых, самых энергичных, самых настойчивых? Из тех, кто, и правда, мог бы стать национальной элитой, да. Безжалостно присматривались к ним, объединившимся вокруг общего дела, чужие аналитики. Присмотревшись, начали разделять. Или разобщило другое? Природа человеческая, о которой как-то не принято было говорить в оголтелые времена ортодоксального марксизма. Разница натур. Несовместимость характеров. Амбиции. Неодинаковое понимание наших противоречий и сложностей. Путаница на государственном уровне и личный самообман.
Так или иначе борьба за влияние, в конце концов, оборачивалась, как понимаю, дележом всевозможных материальных средств — вплоть до выкупленной попервоначалу земли и сильно затянувшегося на ней печального, с пустыми глазницами окон и зияющими дверьми долгостроя. То, что эпидемия приватизации с ног валить начала, доламывала насевшая, словно медведь на улей, «налоговая». За долги одно за другим ушли громадный домостроительный комбинат, мощные заводы и фабрики.
Так вышло: в сибирском нашем братстве я всегда был за диспетчера, и друг мой, покинувший Новокузнецк намного раньше меня, попросил свести его сперва с одним преуспевающим управленцем из наших, с другим, с третьим. Снова мы беседовали за богатым столом, находили в разговоре общих друзей, откапывали общие корни: то, будь они неладны, ставропольские, а то вдруг совершенно без какой-нибудь гнильцы либо порчи — алтайские. Ему жали руку и обнимали почти также горячо, как когда-то обнимали меня на учредительном собрании Клуба, но никто не дал ему не только мало-мальского кредита в валюте — даже копеешного нашего.
И вот вместо сотен городков, построенных «Малоэтажной Россией» — как убедительно смотрелись они на макетах, Господи! — осталось всего-то с десяток коттеджей с постаревшими за последнее время угрюмыми нелюдимцами, от которых ушли пригретые ими когда-то, но не выдержавшие теперь то необоснованных подозрений, а то затяжного гнета недоговоренностей земляки, и от которых отвернулись не только былые державные соратники, но даже давние друзья дома.
Я все перекладывал на столе из одного бумажного вороха в другой этот уже изрядно пожелтевший за семь-то годков устав нашего Клуба. Наш кодекс чести. И снова как будто видел тот праздничный день, когда так дружно, чуть ли не со слезами на глазах его принимали. Когда сияло счастливое лицо моего старого друга: «Спасибо тебе — ты в самую точку!.. Нет, а правда, ты помнишь: еще в пятьдесят девятом на парткоме я получил «строгача» за то, что пытался на участке ввести хозрасчет. А теперь оно пришло — мое время!»
— Наше время! — многозначительно поправил тогда кто-то из «национальной элиты».
И в самом деле — наше?
Может быть, нынче и время-то стало — свое для каждого, оно не объединяет нас больше общим порывом во имя великой цели, постепенно мы перестаем в себе ощущать слабые позывы некогда мощного на Руси, спасительного в трудные времена артельного духа, и друг около друга нас удерживает уже не крепкое когда-то, верное товарищество — лишь память о нем?
Приезжай, писал он мне из Алжира, где строил тогда на побережье крупнейшую в Африке теплоэлектроцентраль. Выберем время, и на трех «мерседесах» вырвемся с главными спецами, тоже сибиряками, за тысячу километров, в Сахару, будем стоять под крупными, они здесь другие, звездами, слушать, как шуршит раскаленный песок и вспоминать нашу поземку, наш навсегда поселившийся в душе снеговей… Почему, и правда что, тогда не поехал?!
Нынче, после долгих месяцев предательских неудач и тяжелых болезней упрямый друг мой, как подлечившийся в камышах подранок, снова поднимается на крыло… Даст Бог?
Размышляя в очередной раз о нем и о тех, кто сидел тогда с нами, задумчиво притихнув, за щедрым столом, в старой записной книжке нахожу несколько строчек, которые вот уже столько лет не перестают меня волновать и заставляют остро печалиться… «Потому что при объединении людей духом своим происходит такое же явление, как в стае птиц, когда птица стаи становится выносливей на несколько порядков, в три раза выше ее реакция. У стаи птиц появляется сверхволя, сверхсознание, сверхзащита, благодаря которым они преодолевают многие тысячи километров. Они становятся неуязвимыми для хищников, даже могут спать внутри стаи и высыпаться гораздо быстрее.»
Не о ней ли эти строчки? Не о национальной элите?
И с другой, куда более горькой усмешкой думаю опять: а что, есть такая?
Есть?!
Была?
Хоть когда-нибудь будет ли?!

Метки: Книги Казачество. Казаки

Группа на Facebook

Facebook Image

Группа во вКонтакте

Канал на YouTube: