Русские традиции — Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Черная блестящая пахота…

вкл. . Опубликовано в Газыри. Гарий Леонтьевич Немченко

Гарий Леонтьевич Немченко

Подумал вдруг, что в Майкопе, я — как рыба в воде…
Как, может быть, когда-то — в счастливые времена в Москве?
Позвонишь, было, банному своему бригадиру Леве Скворцову, доктору филологии, профессору:
— Лев Иваныч, извини, милый…
Ну, и задаешь вопрос насчет замучившего тебя какого-нибудь очень старого либо «областнического» словечка: растолкуй, мол, значение — прав я или неправ?
А тут вот уже перед самым Новым — 2004-ым появились мы снова на нашей Первомайской в Майкопе, включил я компьютер, и первым делом выдал он эту «Черную блестящую пахоту»: заголовок очередного «газырька», который не успел начать… какого?.. О чем?!.. Столько времени пролетело: страхи перед операцией, поиски денег на нее, сама операция и боли после, лежание в этом «Центральном госпитале Главных космических войск» в бывшем Голицыне-2, закрытом попрежнему нынешнем Краснознаменске — здесь и не то забудешь!
Позвонил Нальбию Куеку, говорю: есть, мол, кажется, такая черкесская скороговорка — насчет черной блестящей пахоты?..
Очень ответственно отнесшийся к делу Нальбий тут же «заджерготал», как в моей Отрадной сказали бы, по-адыгейски, а заодно и переводил для меня: «Черная пахота, да… блестящая как масло… как жир…»
И только потом я узнал, что помогал он мне уже в новом качестве: всего за час до этого комиссия по премиям Республики Адыгея назвала его лауреатом в области литературы, причем вообще единственным лауреатом на этот раз — за него проголосовало большинство, которого не хватило остальным, кто — как в том анекдоте про петуха — на этот раз «не догнал, а только согрелся»…

Поговорили с Нальбием о Юре Кузнецове — нынче как раз его «сороковины». Юра Нальбия переводил: одного из очень немногих.
Нальбий прочитал несколько строк из пророческого стиха Юры о том, как после его ухода откроются двери, и люди подумают: ветер!.. А это вернется он, Юрий Поликарпович… И прочитал несколько строк из статьи Кирилла Анкудинова о Кузнецове, в том числе и о том, какой штормовой ветер был на Кубани в тот день, когда ушел Юра… И в Тихорецке, на его родине, и в Ленинградской — станице Уманской, где он жил после, и в Краснодаре… а любопытное дело! Ведь это все к тому — к «черной блестящей пахоте».
Много лет назад в старенькой «Волге» где-то за Удобной мы ехали в гору, и перед нами тянулась вверх бесконечная черная пахота, а над нею висело яркое голубое небо…
— Какая красота, Господи! — сказал я со вздохом.
Кроме водителя и Славы Филиппова, все эти поездки по малой родине обычно организовывавшего — великая тебе, Станислав Кириллыч, за то благодарность! — в салоне сидели два молодых художника, недавно приехавших «по распределению» на нашу «камнерезку», на Отрадненскую камнерезную фабрику. Один и говорит:
— Вы это серьезно, Г. Л.?.. Или над нами шутите и увидать хотите, как мы эту вашу шутку воспримем?
А я давно уже не был в наших краях: не исключено, что внутреннее зрение как бы ожидало красот, которые появятся тут же, как только на нашей «лайбе» мы на гору поднимемся. И я с чистым сердцем говорю: мол, какие тут шутки — красота, и правда что, потрясающая!
— Нет, это вы — серьезно? — обиженно допытывался один из москвичей-новоселов, и по тону его было ясно, что я оскорбил в нем то самое чувство, которое громко именуем эстетическим: как же, мол, так?.. Мы, профессиональные художники, никакой красоты тут не видим, а вот вы, мол, — художник слова всего-то навсего…
Прошло лет пятнадцать.
Однажды в три часа ночи в нашей квартире в Москве, на Бутырской, раздался звонок в дверь, я, недоумевая, кто это может быть, поплелся открывать.
На пороге стоял средних лет мужчина с бородкой, в берете и с сумкой на плече:
— Узнаешь меня, Г-гарик, н-нет?.. П-помнишь, мы ехали за Удобной в машине, и ты говоришь: какая красота!.. Казалось, что там, ну, — что?.. Черная земля и голубое небо… думали, и в самом деле, ты нас разыгрываешь. А сейчас засиделся в мастерской… Валюха дома спит давно, а я засиделся, по нескольку капель взяли, и тут вдруг вспомнил и это голубое небо, и черную пахоту…
— Валюха, это — кто? — спросил я.
Надо же было хоть что-то спросить.
Он назвал нашу, отраденскую фамилию:
— Помнишь наверняка?.. Это Валюхина мама. Поженились мы, в Москву переехали, тут дела у меня пошли, получил мастерскую, есть заказы — работа есть, деньги есть… Но как вспомню эту черную пахоту, это небо… какая, и действительно, красота!..
Провел его на кухню, поставил чай.
А мог бы ты, спрашиваю, заранее позвонить и прийти потом не в три часа ночи, а…
— Позвоню! — кричал он.— Спасибо: давно хотел. Позвоню!.. И мы посидим, и вспомним станицу… какая красота, слушай! Обязательно позвоню!
Но позвонил он опять в три ночи. Опять в дверь.
— Хорошо, что ты дома… думаю, мало ли?.. А я опять сидел в мастерской, опять вспомнил… я ведь по наивности считал, ты нас разыгрываешь… Ты помнишь?! Ведь ничего больше не было, только небо… Голубое небо и черная блестящая пахота…
Но говорил он не скороговоркой…
Опять всхлипывал.
По чужой земле, которая и для него стала своей…

Метки: Книги Казачество. Казаки

Группа на Facebook

Facebook Image

Группа во вКонтакте

Канал на YouTube: