Русские традиции — Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Кто кого нашёл?..

вкл. . Опубликовано в Газыри. Гарий Леонтьевич Немченко

Гарий Леонтьевич Немченко

Теперь уж не помню, зачем мне понадобилось в каталоге Национальной библиотеки — само собой, бывшей «Ленинки» — отыскивать собственные книги, но обнаружил вдруг, их там нет… ну, как не было!
Но ведь были?!
В каталог, правда, несколько лет уже не заглядывал: давно, слава Богу, миновала пора писательского тщеславия.
Это в пору, когда ходил в сибирских «молодых-начинающих», как священнодействие было: в каждый приезд в Москву непременно заскочить в главную, значит, библиотеку страны, по широкой мраморной лестнице подняться на просторный балкон с привычными глазу и дорогими сердцу балюстрадами, в открытом справочном зале, высоком и гулком, нырнуть в хорошо знакомый проход между старыми деревянными шкафами с рядами литер на ящичках каталога, найти среди них заветный, и не обязательно вытащить и присесть с ним за один из столов неподалеку — хотя бы так, стоя, перебрать нанизанные на металличе-ском штыре карточки с таким же, как у тебя фамилиями, чтобы над заголовками книг увидать, наконец, и свои имя-отчество…
Сперва была одна-единственная жалкая карточка с ними… Две потом. Три, наконец. Четыре…
Как медленно они пополнялись!
И сколь многое тогда значили.
Но вот пошло живей вроде бы, уже десяток книг на счету, уже полтора, и как у всякого с еще неопытной душой, но уже с сознанием собственной значимости человека почти сокровенное таинство потихоньку стало превращаться в привычный ритуал: по каким бы делам ни прилетел из своего Новокузнецка в Белокаменную, как долго бы потом дружеское застолье в Доме литераторов ни продлилось, все равно выкроишь минуту, чтобы завернуть в библиотеку…

Не без некоторого, конечно же, пижонства достанешь из кармана год от года аккуратно продляемый билет, вместе с крошечным «читательским листком» протянешь симпатичной милицейской сержантше и через ступеньку помчишься наверх, выхватишь из деревянного шкафа свой ящичек, замрешь над ним, будто Кащей над сундуком со златом-серебром: вот оно все тут, вот оно!..
И еще прибавилось, и еще… прав Гена Емельянов, Геннаша, внушавший мне за стаканом — как истинный сибиряк, он, правда, делал ударение на последнем слоге — за стаканом, — что мы с ним — два классика на всю-то матушку Сибирь: «Да, старичок Гарюша, да — ну, назови мне кого-нибудь еще — все жалкие и ничтожные личности, все — щенки!..»
Я пытался, не очень правда настойчиво, возражать: мол, не гони картину, шеф!.. Признайся: так ведь и не прочитал Олега Куваева, а? А там ведь в Магадане есть еще такой — Альберт Мифтахутдинов… да что Магадан — рядом с нашей Кузней, в Барнауле лесник живет… может, егерь, не в этом дело, главное — какие рассказы пишет! Евгений Гущин.
Припоминал, как в самолете, в котором в Вешенскую, на встречу с Шолоховым летела большая делегация молодых писателей, оказался рядом с восходящей тогда звездой — Геннадием Машкиным и по привычке, перенятой как раз у Емельянова, у старшего друга и наставника, тут же и понес землячков его, иркутян. Всех. Скопом. Тем более, что он тоже тогда в Иркутске жил, Скоп. Но начал я не с него. Мол, Шугаев?.. «Бегу и возвращаюсь»?.. Это куда же, мол, ему на фиг бежать приспичило и зачем ему на фиг возвращаться?.. И сидел бы там, куда забежал!
Машкин задыхался от возмущения:
— Д-да ты хоть слышал, что т-такое — «иркутская стенка»?!
— Ну, давай, «Синее море»! — нарывался я. — Давай, «Синий пароход», — открой глаза темному!
Как давно это было, Господи!
И как будто вчера…
Но, может быть, новая власть решила хорошенько перетрясти фонды библиотек и давненько уже это сделала? Не только тут, в Ленинке. По всей стране. Всюду.
Тогда — большевики. Теперь — младореформаторы.
Для них как раз наше поколение — кость в горле.
Печальная судьба: «отцы-классики» нас явно передержали, а этим мы на дух не нужны. Как в хоккее, в жесткой игре — этакая «коробочка», в которой кости хрустят… хорошо, что не сломали хребет. Но это вам фиг, ребята, это — фиг!
Первым делом нашел картотеку Сафонова, почтить Эрика: все на месте.
И Славу Шугаева почтить надо… и скольких уже, выходит, скольких!
Потом перешел к живым: с улыбкой и понимающими кивками перебрал карточки Юры Галкина… насколько могло быть больше, если бы нас нынче издавали — Юра великий труженик, великий!
Но хорошо уже то, что остался в каталоге… почему из тележки я-то выпал?!
Ладно, думаю. Это на меня какое-то затмение нашло. Бывает же?
Пять часов просидел над мудреными текстами, устал, что ни говори, и тут взялся за каталог… давай-ка завтра, брат. На свежую голову.
Из-за неожиданных телефонных звонков утром планы пришлось переиначить, волка ноги кормят, дело известное, тем более в наше сучье время да при таком, как у меня, образе жизни… Менять места обитания стало делом давно привычным: забегаетесь, ребята! — как говаривал, бывало, в нашем издательстве, в «Советском писателе» великолепный художник Женя Дробязин, потомок народовольцев, имевший врожденную привычку продолжать мало кому понятный диалог с царской охранкой.— Забегаетесь!
В библиотеку попал только через несколько месяцев, о каталоге вспомнил опять в конце дня и махнул рукой, но наутро, убедившись, что карточек моих по-прежнему нет, наконец, решил с этим разобраться. Посетовал, что нужный мне автор почему-то в каталоге не значится, и пожилая дежурная хмуро предложила: заполните листок требования, закажите, мол, какую знаете, его книгу — через полчаса попробую вам ответить.
Говорят, что первая книга — как первая любовь?
«Здравствуй, Галочкин!» написал я на листке название первого романа.
— Послушайте! — озадаченно сказала дежурная, когда снова подошел к ней. — У него много книг, у этого автора, но почему-то в нашем каталоге — ни одной…
— Вот и я — о том же.
— Дайте-ка ваш читательский!
Я протянул ей билет, она раскрыла, перевела взгляд на меня:
— Так это вы? Ваши книги?
— Да уж, извините…
— Чего ж тут извиняться… присядьте.
Возле неширокого столика сел напротив, она еще раз зачем-то посмотрела на билет и на листок требования.
— Послушайте…
— Весь внимание.
Она пристально посмотрела на меня изучающим взглядом ко всему привыкшей и давно уставшей от этого всего школьной учительницы…
— О чем хочу вас спросить…
Сняла очки в тонкой оправе, концами пальцев поправила прическу над ухом: милая женщина, которую я невольно отвлек от каких-то своих не очень веселых дум.
— У вас есть враги?
Невольно переспросил:
— Враги?.. У меня?
— Да, у вас. Враги. Есть?
Наверное, я решил маленько развлечь ее: поднялся со стула, расправил плечи. Левую ладонь приложил к боку, словно нащупав что-то на поясе, накрыл ее правой пятерней:
— У настоящего джигита должно быть много врагов!
Собеседница моя, вспомнила, наконец, что она — женщина: брови над помолодевшими глазами вскинулись, щеки стали медленно розоветь:
— Вы — джигит?
И мне пришлось подбородок приподнять:
— Разве по мне не видно?
— Н-ну, — помедлила она уже чуть кокетливо, — н-ну…
— Надеюсь, вы хотите сказать: мол, если присмотреться, то — да?!
Поднял всё-таки бабенке настроение, поднял: наконец, рассмеялась.
— Вообще-то я казак, — пришлось продолжать.— И приписной черкес…
— А это что за категория?
— Принятый за своего… Названный.
— За особые заслуги?
— Большой роман перевел…старался. Но если бы мой кунак знал, что меня даже в каталоге нет, он бы мне ни за что не доверил!
— Наверное, насолили кому-то, — сказала она уже с явным сочувствием. — Крупно… Дорогу кому-то перешли: незаметно рвут по одной карточке. Подошел несколько раз… или она. Подошла… а если рядом никого, могут и за один раз вырвать.
— И «ваших — нет»?
— Вы же убедились теперь.
— Что же это: война всех против всех?.. Изобретение последней поры?
— К сожалению, всегда было. Раньше, правда, всё-таки реже… в научном мире, в основном.
— И это — уже навсегда? Восстановлению не подлежит?
Она улыбнулась уже совсем свойски:
— Так и быть, пожалеем вас. Тем более — джигит. Придется все заново…
Прошел месяц-другой, и карточки мои были восстановлены, но глядел я на них без радости… Что же, думал, всё-таки произошло со старыми? Кому помешали?
Может, это «привет» из тех времен, когда я достаточно долго, семь лет был заведующим редакцией «русской советский прозы» в одном из крупнейших тогда издательств, в «Советском писателе»?.. Василий Петрович Росляков, светлая ему память, и года на этом месте не выдержал.
Всякого хлебнуть пришлось уже на первых порах, и, чтобы укрепиться душой, я придумал себе девиз: не бросить писать; не спиться; не скурвиться.
Кто бы что ни говорил, но сам знаю: соблюсти себя, наверняка с Божией помощью, мне удалось. Но обиженным, хочешь-не хочешь, наверняка несть числа!.. К тому же задним умом, чем и силен русский человек, годы и годы спустя стал доходить, как искусно и как безжалостно меня подставляли те, кого считал верными своими соратниками… Так что поделом тебе, джигит! Поделом.
Или, размышлял, это уже следствие мифического твоего атаманства?.. Несколько лет назад Саша Ольшанский показал мне распечатку гуляющего в Интернете файла под названием:
«Национализм. Экстремизм. Ксенофобия.» И кто в нем первым номером числится?
Год или два спустя после подлой полосы в «Литературке» под набранной крупно шапкой «ШАШКИ К БОЮ ГОТОВЫ: ОСТАЛОСЬ НАЙТИ ВРАГА!» случайно встретил у лифта Соломонова, опубликовавшего тогда комментарии к моей беседе с Владимиром Киселевым.
— Ты что же, Юра? — спросил.— Выходит, плохо знал меня по Кузбассу, по нашей Кузне?.. Или я с тех пор так изменился?
— Хотели тебя разрекламировать! — развел руками ненадежный землячок.
И ведь разрекламировали, и правда!
Настолько, что в библиотечном каталоге не нужны стали карточки.
А зачем?
Тут и без книг все ясно.
Нашли тогда ребятки-демократы врага, нашли…

Метки: Книги Казачество. Казаки

Группа на Facebook

Facebook Image

Группа во вКонтакте

Канал на YouTube: