Русские традиции — Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Что хуже — шутка или брань?

вкл. . Опубликовано в Газыри. Гарий Леонтьевич Немченко

Гарий Леонтьевич Немченко

Пошел со своими четырьмя томами в управление епархией, но Владыки не было, уехал в Калининград, где служил до этого… Отдал книги назвавшей себя Анастасией симпатичной молодой женщине из пресс-центра, а она отдарилась номерком «Майкопского церковного вестника», в котором и напечатана эта статья насчет шуток… строгая!
Подписана она архимандритом Рафаилом (Карелиным), и я все пытался себе представить этого бескомпромиссного батюшку: не слишком ли он, и действительно, категоричен?.. Если еще и шутку нынче у русского человека отобрать, совсем ему будет скучно.
Вот начало статьи:
«Два греха, внешне как будто противоположных друг другу — смехотворство и сквернословие — имеют много общего. Шутки и брань представляют собой карикатуру на человека. В шутке исчезает уважение к человеку как образу и подобию Божиему. А вместе с уважением пропадает любовь.
Во время шуток и смеха ум человека помрачается, он не может мыслить о чем-либо высоком и святом, он ищет в других уродства.
Первым шутником был Хам, который надсмеялся над наготой отца, а ее раньше — демон, посмеявшийся доверчивости первозданных людей. Недаром демона называют шутом и нередко изображают в одежде скомороха.
Говорят, что от шуток бывает хорошее настроение — это неправда.»
Ну, и дальше — все так же сурово и жестко.

Чего только мне в голову не пришло по этому поводу…
Чуть ли не первым делом — не доведенная до ума повесть «Муромец и нахвальщик», в которой как раз и говорится, что раньше Россию пытались взять силой, а теперь почти уже положили на лопатки пошлыми шутками…
Но ведь смех смеху — рознь!
Где ты, отец Феофил, наш мудрый советчик?

Показалось вдруг, что повесть потому-то и не удалась, что от поединка смехом, где мне и надобно было побеждать всех этих — которых еще со времен работы в издательстве «Советский писатель» очень хорошо знаю лично — мелких жуликов, перешел я на тон серьезный и очень значительный… что против Хазанова — хочешь — не хочешь — выставил конструктора Калашникова с его автоматом: хоть Михаил Тимофеевич и большой юморист, — нашел шутника!
И кто только не припомнился: и однокурсник Миша Ардов, сын писателя-юмориста Виктора Ардова, ставший потом отцом Михаилом, и многие другие знакомые батюшки…
Тогда, на факультете, у нас всякий день с того и начинался, что мы трое-четверо — Олег Дмитриев, Сашка Авдеенко (Дмитрюха и Авдюха), Лева Лебедев, я — встретив Мишку, уединялись с ним в каком-нибудь факультетском уголке, и он выдавал нам пять-шесть новеньких анекдотов: от самого Ардова, который вел у нас семинар по фельетону, надо сказать, такой скучный, что после одного-двух занятий мы перестали ходить на него… да и зачем, правда что, если есть Миха, который еще не то расскажет…
Уважаю выбор отца Михаила, многое понимаю, но когда увидал его по телевизору — рассказывающего о том, что написал смешную книжку о священниках — живо вспомнил всех нас, давящихся в уголке смехом — на зависть остальным сокурсникам…
Не думаю, что Миша пошел в священники примерно с такой же целью, с какой Сергей Каледин пошел в сторожа на кладбище — написать повесть, которую он назвал потом «Смиренное кладбище»… И всё-таки, всё-таки…
Одно дело — священнослужитель, и совсем другое — мы, грешные. Не нам ли и позволено высказать, что батюшке не с руки?
И таким вот образом — как это делает архимандрит Рафаил — нас от этого, часто необходимого, дела отваживать?
В Свято-Михайловом монастыре — на праздник Архистратига Михаила — мы стояли чуть позади кружка, в котором владыка Пантелеймон с духовным окружением вел разговор с руководством турбазы «Романтика»: об окончательной — после недавнего указа президента Совмена — передаче церкви всего того, что еще недавно было в собственности турбазы. Чувствуя деликатность ситуации — глава турбазы адыг — и, видимо, желая смягчить ее, Владыка сказал: мол, понимаю вас — это ваша работа. Делайте ее, как пожелаете. Что не оскорбляет чувств верующих, пока — здесь. А то что неприемлемо для нас, — за пределами. Подальше в лесу можете открывать хоть свой Лас-Вегас…
— Аслан-Вегас, — по привычке подсказал я доброжелательным тоном, поскольку имя директора турбазы — Аслан.
Владыка быстренько, хоть он не худенек телом, обернулся, поглядел на меня, но осуждения в глазах у него не было, даже как бы наоборот.
Да и сам Аслан улыбнулся — хотя и не очень весело.
Я потом подошел к нему, обнял за плечи: вам надо, говорю, использовать этот момент, чтобы от того же, может быть, президента добиться помощи для турбазы. Мол, что делать, уходим, но — помогите нам уйти без потерь!
— Спасибо за совет, — не очень весело сказал он.
— Что делать? — сказал я.— В этом смысле мы все еще продолжаем жить в стране советов…
Что тут дурного-то, братцы?
Деликатная шутка, добрая улыбка — да они горы готовы сдвинуть. Не помню, кто-то сказал: шутка, мол, может перенести через пропасть, которую никаким другим образом преодолеть невозможно.
Я не об этой своей шутке — о шутке вообще.
В отсутствии отца Феофила и его подаренного нам в Кобякове семитомного «Букваря для верующих» — каждый такой «букварик» состоит из полутора тысяч страниц — обратимся к подручным средствам… К Ивану Александровичу Ильину, который в той же статье «Пророческое призвание Пушкина» пишет:
«Укажем, наконец, еще на одно проявление русской душевной свободы — на этот дар прожигать быт смехом и побеждать страдание юмором. Это есть способность как бы ускользнуть от бытового гнета и однообразия, уйти из клещей жизни и посмеяться над ними легким, преодолевающим и отметающим смехом.
Русский человек видел в своей истории такие беды, такие азиатские тучи и такую европейскую злобу, он поднял такие бремена и перенес такие обиды, он перетер в порошок такие камни, что научился не падать духом и держаться до конца, побеждая все страхи и мороки. Он научился молиться, петь, бороться и смеяться…
Пушкин умел, как никто, смеяться в пении и петь смехом; и не только в поэзии. Он и сам умел хохотать, шалить, резвиться, как дитя, и вызывать общую веселость. Это был великий и гениальный ребенок, с чистым, простодушно-доверчивым и прозрачным сердцем, — именно в том смысле, в каком Дельвиг писал ему в 1824 году: «Великий Пушкин, маленькое дитя. Иди как шел, т. е. делай что хочешь…»
Любопытно, что на той же полосе «Майкопского церковного вестника» над строгим нравоучением архимандрита Рафаила помещена такая же по объему статья, названная строкою из Пушкина «Что за прелесть эти сказки!», вызвавшая у меня некоторое смущение именно заголовком…
«Прелесть», если на то пошло, «совращенье от злого духа». Но тут-то — как бы и ничего, можно?
Не то же самое с шутками?

Метки: Книги Казачество. Казаки

Группа на Facebook

Facebook Image

Группа во вКонтакте

Канал на YouTube: