Русские традиции — Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Голубой петух плимутрок

вкл. . Опубликовано в Газыри. Гарий Леонтьевич Немченко

Гарий Леонтьевич Немченко

После первого моего, самого благостного гостеванья в Ижевске у Калашникова, в Москву собрались мы с ним ехать вместе, и наши проводы взяли на себя казаки.
Кубанец Лева Смельчуков, профессиональный военный, тогда — майор, совершенно покоривший Михаила Тимофеевича, когда за недельку до нашего отъезда появился дома у него дома в прекрасно сшитой темносиней черкеске и в высокой черной папахе, снова был, как говорится, при полном параде.
Узкий клин праздничного бешмета белого шелка с высоким, в обтяжку, стоячим воротом как нельзя лучше гармонировал с серебром газырей и старинного кинжала на неброском наборном поясе — и без того подтянутой фигуре Левы он придавал как будто дополнительную изящную устремленность. Если даже мне, наделенному лишь слабыми горскими чертами, черкесы говаривали иногда — мол, наши у ваших ночевали, ым? — то насчет Левы не надо к бабкам ходить, не надо гадать: что было, то было. Ночевали.
И дело не только в том, что в глубоких его проницательных глазах светилась счастливая азиатская диковатость, тихое этакое, но готовое в любую минуту прорваться абречество — весь он был как истинный джигит похож на легко воткнутый в землю кончиком лезвия кавказский кинжал.
Совсем другое дело — лобастый и плотный Михаил Дегтярев, другой кубанский земляк. Дома у него на стене висит златоустовской работы шашка в богатых ножнах и дорогой кинжал. От его жены, от Людмилы я уже слышал эту историю: если по какой-то причине ему задержат отпуск, к которому перед этим он год готовится и который каждый раз проводит на родине, Михаил начинает не есть — не спать, прибаливает сперва потихоньку, а потом все тяжелей — до тех самых пор, когда возьмет, наконец, билеты на самолет до Краснодара: для всей семьи.
Пока до отпуска было еще три месяца, все шло по графику, и у Дегтярева был вид счастливого бизнесмена, которому только что крупно повезло… а нет, что ли?!

С уважительной, дружелюбной готовностью он придерживал открытую заднюю дверцу своей новенькой, как игрушечка в магазине, «вольво», в которую усаживался знаменитый на весь мир оружейный конструктор Калашников.
По дороге на вокзал остановились у «Гастронома», и Михаил вернулся с двумя большими, битком набитыми пакетами из плотной бумаги — бережно, как малых детей под попку да за спинку обеими руками прижимал их к груди. Когда вошли в купе, один отставил в сторонку — в дорогу, мол, нашим путешественникам — а второй тут же распатронил, начал извлекать щедрые дары… чего там, и действительно, не было!
Проводница средних лет, встретившая Калашникова с неподдельным радушием, не переставала следить за ним профессиональным внимательным взглядом: рюмки появились на нашем столике раньше, чем мы успели о них побеспокоиться.
Обосновавшаяся в купе прежде нас молодая пара деликатно выскользнула, оба прилипли было к окошку в проходе, но Калашников попросил их вернуться, остальные принялись горячо на этом настаивать, и к нам в конце концов подсел муж: высокий мосластый блондин с короткой стрижкой.
Михаил тут же откупорил лучшую, которая бывала в Ижевске, водку, «Глазовскую» — из города Глазова неподалеку — быстро разлил, сказал короткий напутственный тост и с чуть наклоненной бутылкой в руке ждал тут же налить снова: по-казачьи, разумеется — «чтобы между первым и вторым тостом пуля пролететь не успела.»
Все это время Михаил Тимофеевич с очевидным удовольствием поддерживал эту общую нашу игру в казаков-разбойников, атмосфера держалась самая непринужденная, и только у нашего попутчика, у блондина, был такой вид, как будто единым махом опрокинутое содержимое рюмки он оставил во рту и не знает, что делать дальше.
Пришлось исполнить ставшую привычной для меня за три недели жизни в Ижевске приятную миссию, которую я брал на себя где-либо на рынке, когда, между трудами прогуливаясь, мы запасались овощами, и на Калашникова глядели во все глаза, или в другом многолюдно месте: к явному, как всегда, удовольствию Конструктора на полушутке подтвердить любопытствующим, что да, мол, это он, он, тот самый Калашников, да, но ничего-ничего, сегодня его бояться не надо — знаменитый свой автомат на этот раз он оставил дома.
Новый знакомец наш, наконец, трудно сглотнул:
— А я гляжу-гляжу… Ребятам расскажи — не поверят! В Чечне они. А у меня как раз отпуск. Заехал за женой, она здешняя, а теперь вместе к моим, в Белоруссию… я оттуда, я — белорус. Старший лейтенант. Из спецназа.
Вскочил, попытался прищелкнуть каблуками цивильных мокасин, сел все еще в явном смущении.
Калашников посерьезнел, выдерживая паузу, сочувственно покачал головой, потом, как о деле привычом, спросил:
— Как там… мое оружие?
Соседа нашего, наконец, прорвало:
— Да я вот и хотел! Спасибо сказать… От всех ребят. От всех наших! Они, когда узнают… о-о! Случай был один. Совсем недавно. У одного из моих осколком ударило в автомат, ну — патрон и заело. Гляжу — никак не может дослать. А на него «духи» бегут, уже совсем рядом… увидали, поняли, в чем дело — само собой хотели живьем. А он, гляжу, ствол автомата в землю и — по затвору каблуком. Что творит, в голове проносится, — ведь забьет ствол! А он вогнал, наконец, патрон — как полоснет! Первых положил, а тут свои, что я к нему послал… нет, вы представляете?! В землю! И — хоть бы что!
— Представляем, — с нарочитой скромностью согласился Калашников.
Я с понимающим вздохом развел руками: а как, мол, иначе? Для того и таскали на тросике опытный образец за «уазиком», а то и за гусеничным вездеходом: по щебню, по песку, по речному дну в воде, по прибрежному илу… Для того и сбрасывали его испытатели с высоты на бетон, с помощью направленного взрыва железом и кирпичом заваливали — чтобы не подвел потом автомат солдатика в решающий миг! Вот оно — так и случилось!
— Я уже думал нашего казака просить, — повел Миша головой на красавца Смельчукова.— Чтобы сопроводил Михаила Тимофеича до самой Москвы…
— В качестве конвоя, да, — улыбаясь, отозвался Калашников.
— Почетного конвоя! — уточнил Дегтярев.
Лева горячо сверкнул своими абреческими глазами:
— Конвой его… всероссийского высочества… главного конструктора стрелкового оружия… да, а что? И поехал — даже не стал бы отпрашиваться!
— Но теперь мы спокойны, — продолжал Дегтярев.— Если с вами, Михаил Тимофеевич, спецназ — даже казаки теперь могут не волноваться!
Старший лейтенант подался вперед — словно ударил грудью кого-то невидимого:
— Да я… братцы! Да я, если что…И правда, не волнуйтесь!
— Сябры! — одобрил Калашников.— По-белорусски — значит, соседи. Но это точно — как братья, и глянул на меня.— Друг был у меня белорус… во время депутатства в Верховном Совете, еще во времена Советского Союза, да. Самый близкий друг… помните, я рассказывал?
— Придется еще одну? — с нарочитой озабоченно-стью спросил Дегтярев.— За спецназ? Или — за белорусов?
— В одном лице! — обрадовался Калашников, показывая глазами на старлея.— В одном лице.
Неожиданные такие встречи его как будто подпитывали, вызывали и душевный подъем и ответное доброжелательство: Михаил Тимофеевич так и светился. Иной за долгие годы, а то и в продолжение всего своего беспросветного существования не услышит столько слов восхищения, сколько ему, случается, за одну минуту наговорят: для него это давно стало не только привычкой, но как бы образом жизни — с годами наверняка вошло в плоть и кровь, как входят другие самые главные необходимые для крепкого здоровья и хорошего тонуса составляющие.
Калашников сделал свой автомат. Автомат сделал Калашникова таким, каков есть.
У нашего стриженного под ежик, очень симпатичного и, что там ни говори, очень молоденького старлея слезы выступили: и разве его понять нельзя? Ну, не везуха ли? Не самая ли большая награда за все, чего в Чечне хлебнуть довелось? Такое знакомство!
Седенький, совсем небольшого росточка дедок с лучистыми глазами, мягкой улыбкой и таким сердечным, слегка окрашенным иронией к самому себе добрым, чуть прерывающимся голоском… а, если вдуматься?!
При почетном конвое у такого состоять — всякому честь!
К тому времени, когда поезд, наконец, тронулся, неиспорченный — хоть успел уже пройти через ад — наш старлей, и в самом деле, вошел в роль со всею возможной в его положении отвественностью.
— Как это?! — спросил вдруг, словно обнаружив слабое место в охране вверенной ему вовсе не казаками — самой судьбой знаменитости.— У вас, Михаил Тимофе-евич, тринадцатое место?.. Ну, нет! Я перехожу на него со своего пятнадцатого… мы переходим, а вы — на наше пятнадцатое!
Сказал примерно таким тоном, каким говорят: вызываю, мол, огонь на себя!
Разумеется, «спецназ» не мог знать того, что очень давно уже хорошо знали не только в железнодорожных кассах почти тупичкового Ижевска, но также расположенного в шестидесяти километрах южнее, стоящего на транссибирской магистрали Агрыза, где Конструктор, бывает, подсаживается в проходящий поезд: Калашникову необходим билет на тринадцатое место — непременно лишь на него!
Число это знаменитый оружейник для себя считает счастливым, ну, и — как всякий кузнец своего счастья с печальным опытом — маленькую синичку эту в своей руке держит крепко.
— Что вы, что вы! — чуть не с испугом бросился теперь защищать свое маленькое — хотя б на пути до столицы счастье.— Меня мое место вполне устраивает, спасибо!
— Все в порядке, — подтвердил я старлею.— Не волнуйтесь.
До этого я все больше помалкивал, давая выговориться своим товарищам-казачкам, и теперь старлей, озабоченный возложенной на него нешуточной миссией, решил, видимо, и со мной разобраться:
— А вы… вы, извините, кто?
— Писатель, — сказал я скучным тоном.— Писатель.
— Известный? — наставил на меня палец старлей.
Ну, что тут скажешь на этот счет: рядом со всемирной-то знаменитостью?
— Что написали? — решил мне помочь старлей.
— Раньше мне было легче на этот вопрос ответить, — сказал я на полушутке.— Где-нибудь в гостях спросят взрослые, а я наклонюсь к малышу либо у школяра спрашиваю: цветной фильм по телевизору видел — «Красный петух плимутрок»?.. Как петуха под балалайку учат плясать — живого на сковородке поджаривают?
— О, так про это и я кино видал! — обрадовался наш попутчик. И посмотрел на жену.— Да вот и вместе, ну, помнишь? Его тогда, по-моему, часто…
— Во время летних каникул — уж обязательно, — поддержал я.— Да и на зимних, как правило…
По числу «показов» — был у телевизионщиков такой термин в ту пору — «Петух» мой чуть ли не до первого места доплясал — это мне Борис Каплан говорил, заведующий киноредакцией.
— Хорошее кино, — продолжал радоваться старлей.— И цветной, да, и играют… там еще знаменитый какой-то артист: думашь, пацаненку говорит, он от радости пляшет… Радость и печаль — они… как он там?
— Рядом, — сказал я.— Вместе всегда.
Старлей вдруг нахмурился:
— А почему его сейчас показывать перестали?
Об этом он меня не первый спросил — я только привычно развел руками:
— Вопрос, как понимаете, не ко мне.
Собеседник мой еще больше посерьезнел, смолк, и вид у него сделался примерно такой: размышляю, мол, погодите-ка — не мешайте!
— Во-от! — сказал через минутку-другую, и лицо его прямо-таки засветилось тихой радостью.— Во-о-от!.. Вам надо название к нему поменять.
— Думаете, поможет? — спросил я.
Он убежденно ответил:
— Конечно: такое кино! Назовите его теперь «Голубой петух» — пойдет снова, еще как пойдет!
Я бросился обнимать смеющегося старлея. Жал руку, пытался дружески потрясти пятерней неколебимое как гранитный утес, плечо: не молодец ли, и правда? Ай да спецназ!
На лице у Калашникова сперва появилось нарочитое недоумение — мол, не пойму, в чем тут смысл? — и тут же он вдруг тоже расхохотался.
У этой байки с «Красным петухом» есть свое продолжение — также, как есть между прочим, и предистория — но это, пожалуй, уже для другого «газыря».

Метки: Книги Казачество. Казаки

Группа на Facebook

Facebook Image

Группа во вКонтакте

Канал на YouTube: