Русские традиции — Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Своя земля и в горсти спасёт…

вкл. . Опубликовано в Газыри. Гарий Леонтьевич Немченко

Гарий Леонтьевич Немченко

Было это в середине шестидесятых, в самый пик моего сибирского «первопроходчества». К этой поре на нашем Запсибе уже работали и теплоэлектроцентраль с коксовой батареей, и первая домна, но жизнь, как нам громко обещали в начале стройки, лучше от этого не сделалась, единственное, чего в поселке стало в избытке, — так это молодой-зеленой самоуверенности: aй да мы! Обещали, что будет чугун? Есть!.. Сказали, будет сталь? Дайте срок. Как тогда модно было писать: Родина смотрит на часы — Родина ждет!
Само coбой, что по молодости чуть ли не всякий из нас изображал: кто — старого монтажного волка, которому даже во время мирного сна в собственной постели чуб продолжает шевелить тугой ветер высоты, кто — неутомимого путника в грубых башмаках, покрытых пылыо дальних дорог (от промплощадки до редакции на промбазе). И все мы были конечно же записные спартанцы, не обремененные ни излишней заботой о модной одежке, ни о гастрономических изысках. Речь наша тоже не отличалась изяществом: руки — грабки, лицо — будка, рот — хлебало… А в рабочей столовке или даже в привокзальном ресторанчике мы разве ели?.. Конечно же, мы рубали. «И щи рубали за обе щеки лихие парни-забойщики» — это из моих прощальных стихов тех лет, перед окончательным и бесповоротным сочетанием с прозой.
Само coбoй, что упоминание об оставшемся в далеком далеке хваленом кубанском изобилии вызывало тогда у меня лишь горькую усмешку, а умилительный слог моих земляков, которым сопровождалось поедание вроде бы рядового продукта во время наших застолий в недолгом отпуске, не только забавлял, но и наводил на печальные размышления прямо-таки космического масштаба: вот что для них главное в жизни-то — вот что!

Вокруг Moей Отрадной под Армавиром раскинулись станицы с названиями не менее ласковыми: Благодарная, Спокойная, Бесскорбная, Удобная, Надежная, Отважная, Изобильная. Однажды в Удобной старый школьный товарищ, светлая ему память, Федя Некрасов, привез меня к своим друзьям, и почти тут же мы оказались в просторной беседке за громадным столом: чего на нем только не было!.. И вместе с удивительным абрикосовым «самогончиком» полился родной южный говорок: «Угощайтесь, дорогие гостюшки, угощайтесь!.. Кому больше баранинка с почечкой, а кому — молодая свининка, а есть и курычка…

Помидорчики только с грядки — еще живые. Маслице коровье свое — давно небось такого не пробовали. Колбаска домашняя, копченое сальце — тожить. Пирожочки с гусиными потрошками пекла только утром, а картошечка молоденькая со сметанкой — ой, сметанки такой — и правда ни у кого! И лучок-чесночок, и перчик — кому горький, а кому — сладенький… а может, закусите сперва малосольным огурчиком с майским медком?.. Хлебушек тожить сама пеку — на листочечках на капустных, как раньше, — попробуйте моей полянички, попробуйте!»
Как я ни старался, все же не смог сдержать выразительной улыбки. Чуткая хозяйка, мама Фединых друзей, это заметила и, как только мы изъявили желание поглядеть на птицу да на животину, пройтись по саду-по огороду, она тут же нагнулась и взяла с грядки горсть земли: «Видите, какая у нас земличка? Пух!.. По нескольку раз от так всю у каждой руке размяла, на каждой ладошке потетешкала… а как жишь! Тогда она поймет, тогда отзовется. Вот и благодаришь ее за все увежливым словом, а не как-нибудь… ну а, как жишь?.. Oй, все она понимает и все чувствует, наша землица, oй все!.. Полоть или поливать — туда-сюда, а сажать или сеять больная бо сердитая на кого — никогда не сажаю, не сею. И чтоб здоровая была, и с хорошим настроением — тут хуть умри. Только с дорогой душой, с доброй думкой! Соседи все никак не поймут: да почему оно у тебя с земли само лезет?.. Да вот как раз поэтому: когда сажаю — у меня праздник. От тогда все и уродит… да что там!.. Она в войну и спасла меня, родная земелька. В чужой сторонке, считай, из могилки подняла…»
Сибирская стройка научила меня слушать — она это ясно видела: «Немец в сорок первом уже почти занял усю Белоруссию, а у меня со старшей сестрой плохо — она туда давно еще замуж вышла. Думка была забрать, ее до нас — я поехала. А он десант бросил и отрезал. Одна бы пешки ушла, — ой, я бедовая была, ничего не боялась. А как с ей?.. Да и досиделась я у той Белоруссии до того, что племянницу мою, ей как раз восемнадцать, стали у Германию угонять. Угонют, думаю, — сестра, и правда, не перенесет. Решила вместо ее идтить, oй, я тогда бой была, oй бой! Не то что нонешние мокрохвостки. Сбегу, думаю, еще до вашей Германии — меня у станице дети ждуть… эге ш! Недаром жишь говорится, что человек только полагает, а располагает — Господь. И до места довезли, и работать заставили как миленькую. И еще одна забота легла на меня: по возрасту — старшая. А девчат стали обижать: приставать до них. Я давай заступаться. Да и достукалась, что из-за свово сына хозяйка меня сперва овчаркой порвала, а потом плеткой забила — чуть не насмерть. Ух и эсэсовка была! Кровососка. Думала, уже все… Тут как раз бауэр, хозяин наш, вернулся с войны. Без ноги. Прошел, все хозяйство проверил, на всех арбайтеров посмотрел, а на меня дажить не глянул, только возле подстилки, где я лежала, нос зажал: такие были после овчарки раны. Я уже со всеми своими давно у мыслях у своих попрощалась, по всех отплакала, а тут приходит одна наша девочка и говорит: тетя Клава!.. А там с твоей Кубани земли привезли нашему бауэру… Кто ее привез? Как?! Дак у их жишь земля плохая, девочка говорит, дак они нашу теперь сюда вывозют. От с Кубани и привезли, чернозем там такой, у-у!.. Дали ему как герою войны. Как раненому. А откуда ты знаешь, что с Кубани?.. И хозяева между coбoй, говорит, гуркотали, и на ящиках черной краской но-ихнему: Кубань. Слушай, я ее прошу. А укради-ка мне жменю. Хуть столечко!.. Приносит. Я у нее в руке как понюхала — и как будто с жаркого дня в прохладную речку. Закрутило и тихо понесло… Сперва на поле, а после вроде уже как по воздуху. Не помню ничего, только несуся над землей, а вокруг поют, да так хорошо, так красиво, как у церкви, когда совсем маленькая… В слезах очнулась, прошу ее: да пересыпь у мою ладонь — это наша! Такого запаха, как у нас на Кубани, — у ее больше нигде. Да сжала ее у кулаке, давай рассказывать: ты знаешь, какая у нас земля? Оглобля за ночь травой зарастает — утром и не найдешь. А дышло в землю воткни — бричка вырастет. И давай ей — и про станицу, и про речку, про наш Уруп, и про сады, и про лошадей с жеребятками… я ж, говорю, бой была: oй, на коне насалась — джигитка и джигитка!.. А потом говорю: эту я себе оставлю, я спать с eй буду у кулаке, а ты возьми там еще жменю, да разотрем, да посыпешь мне и руки, и плечи. Она говорит: да рази ш можно?.. А зараженния?! Какое там тебе, говорю, зараженния — родная земля! Или ты девочкой себе казанки на пальцах не сбивала да пылючкой потом не присыпала?.. Она заплакала: а я, отвечает, городская. Я с Гомеля. Ну, все равно не бойся — неси! Сделала она, как я просила. И как пошла я на поправку, ты веришь, — ну, как пошла! Когда оно — раз и на лицо перекинулось. И я решила намазаться. Намазалась, лежу как цыганка-сербиянка. А тут эсэсовка эта. Да плеткой опять как стебанет, да бегом за собакой, когда слышу — одна нога чурыгает. Бауэр наш. На костылях. Глянул на меня и опустил голову. Поднял, тихо спрашивает: казак?.. Черкес?.. Я чуть не в слезы: у меня ж как раз папаша черкес, мама — казачка. «Я! — говорю по-ихнему.— Я-я!..» Задрал он голову, стал как у нас было раньше белые офицеры — да как закричит. На свою эсэсовку… А я с тех пор поднялась. Мне все потом нипочем стало. Дажить Сибирь, когда нас освободили да тут жишь уже у cвой лагерь послали. Хуть не совсем — а дома!.. У России. А когда в станицу вернулась наконец, упала на коленки и первым делом по усему нашему огороду, по усему большому плану на них и проползла: да каждый цветок понюхаю, да каждому росточку, каждой былиночке до земли поклонюся. Припаду до ее лбом да так и замру. А потом давай нянчить земличку, давай за ею ухаживать. Ой, чего только я с тех пор не узнала! Чему только меня старые люди не научили! Одно дело, что удобрення, что скотину не знаешь, для чего больше держишь: для себя, чтобы с молочком, или для землицы — чтобы она с навозцем… Другое, что давно поняла: не дождик, не роса поливает, а только — пот. А главное: не земля родит — родит небо. Это ты на усю жизнь запомни: когда что сеешь или сажаешь, не забудь повернуться на восход, не забудь сказать: «Господь Вседержитель и Пресвятая Богородица!.. Пошлите мне урожай сам-сто, а я разделю его на три части: на себя, рабу Божию Клавдею, — как я всегда говорю, — на сродников моих и на близких, а также на воров да бандитов и всяких непременных мошенников…»
Помню, как я завозмущался, запротестовал, как горячо мы заспорили… Ну, так мне не хотелось, чтобы мудрая и работящая тетя Клавдея делилась бы с — ворами и с «непременными мошенниками»!.. С каких это коврижек? Чего ради?
«Ты еще молоденький, детка! — терпеливо убеждала она меня.— В Бога еще не веришь и много пока не понимаешь. Потом поймешь… Кто ж их иначе питать будет?.. А тожить надо. Живые!»
Много лет прошло с тех пор. Я все продолжаю то в Сибирь ездить, то на Урал, а то подолгу на Кубани живу, теперь уже в ином месте — у черкесов.
Стыдно признаться: не знаю, жива ли бабушка Клавдея из станицы Удобной. Но стародавний завет ее хорошо помню. И начал, кажется, с радостным удивлением в себе осознавнать и спасительную глубину его, и упредительную силу…
Друзьям ли помогаю с огородом на юге или в Сибири, жене ли, трудолюбивой пчелке, подставляю плечо в сельце под Москвой — обязательно шепчу на восток: «Господь Вседержитель и Пресвятая Богородица!.. урожай сам-сто… на три части… рабу Божьему… друзьям и близким… ворам и всяким непременным мошенникам…»
И в самом деле: ну, как без них?
Вон сколько их нынче поприбавилось!
И тех, и других…

Метки: Книги Казачество. Казаки

Группа на Facebook

Facebook Image

Группа во вКонтакте

Канал на YouTube: