Русские традиции — Альманах русской традиционной культуры

Книги на сайте «Русские традиции»

Поклон Казаку Луганскому

вкл. . Опубликовано в Газыри. Гарий Леонтьевич Немченко

Гарий Леонтьевич Немченко

Несколько лет назад, в очередной раз переставляя книги таким образом, чтобы самые необходимые всегда были под рукой, четыре тома Даля я определил на самый низ ближней от рабочего стола этажерки, тут же, выравнивая золоченые корешки словаря, раз и другой над ним нагнулся и, выпрямившись, качнул головой: ну, конечно! Этим поиск целесообразности и завершился? Всякий раз теперь, когда потянешься за словарем, придется земной поклон отвешивать!
И вдруг во мне озорная радость зажглась: а почему бы — нет?
И ты, голубчик, и все из пишущей вашей братии не то что по нескольку раз на дню должны Владимиру-то Ивановичу до земли кланяться — вы к его драгоценным для русского сердца книжкам на коленях должны ползти!
Вот ты и станешь помаленьку должок ему отдавать. Если не за всех, то хотя бы за некоторых.
Хоть за себя.

В день, когда начал эти записки, отдавать дань благодарности великому знатоку и почитателю родного языка пришлось мне особенно усердно. Слово «газырь» у него не значилось, хотя еще в молодости «Казак Луганский», как сам он себя назвал, не только слышал о газырях — не раз, наверное, видел на груди у хлебосольных грузинских князей, давно сменивших неторопливый тифлисский быт на суету столичных салонов, на черкесках джигитов из Кабарды, дальние набеги которых, еще недавно вольные и молниеносно-стремительные, к тому времени уже нередко оканчивались строгими парадами в рядах конницы «урысов» либо даже унылым сидением рядом с ними за соседним столом в канцелярии какого-нибудь государственного ведомства. А служившие на Кавказе русские офицеры, до конца жизни сделавшиеся поклонниками горской экзотики?..
Сперва я решил было, что в ту пору слово «газыри» могли писать да и произносить несколько иначе, скорее всего — «хозыри», и принялся листать четвертый том, однако и тут я сперва разачаровался. Вот Даль: «Хозырь, м. квк., колоша, штанинка, штиблет, камаша, поножи.»

Оставалось искать на «к», и тут я вот что нашел: «Козырь, м., игральная карта той масти, которая по правилам игры считается старшею и бьет остальные масти. Заряды, патроны, трубки, цевки, нашитые на черкеске.»

— Конечно! — подумал я.— Так было — так есть: в мире, в котором нынче живем, «заряды и патроны» наверняка долго еще будут оставаться козырями.
Четвертый том, с «хозырями», все еще лежал на столе, я снова скользнул, по нему взглядом и на черкесский манер хмыкнул: ым!.. Что ж, мол? И то верно. У кого-то ведь он и в «колоше», в «штанинке», значит, припрятан: надежный козырь, данный самой природою.
Может, и правда все в мире держится на двух козы-рях — в «штанинке» да на груди? На двух этих «патронах»?
Неожиданно мне пришло в голову, что несколько лет назад — теперь уж, считай, десяток! — готовясь к разговору со мной… ох, первым атаманом Московского землячества казаков, Дима Быков, мало кому известный в то время журналист, тоже наверняка листал словарь Даля. Может, именно «з а р я д ы» на столь непримиримый по отношению ко всему казачеству тон его тогда и настроили?
А было вот что. По телефону он первым делом мягко, уважительным и сердечным тоном сказал, что давно знает меня по книжкам и как бы между прочим, вскользь две-три строчки из одного довольно известного тогда, бывшего на слуху рассказа моего процитировал — ну, как тут даже суровому сердцу не растаять? Потом попросил о встрече, и я в полушутливой своей манере ответил: куда, мол, денешься? Само название еженедельника, в котором Дима работает — «Собеседник» — как бы лишает права на отказ. Ведь какое прилагательное перед ним в строку просится? Умный, мол, «Собеседник». Добрый. Заинтересованный… жду!
Смугловатый, с быстрыми глазами Дима сменил в своем «панасонике» две или три кассеты — так мы тогда у меня дома разговорились. Прощаясь, я попросил его: непременно, мол, покажите мне, что получится. А то какую статью о казаках нынче не возьми — всюду путаница. Так не хочется, чтобы и нас с вами в очередном вранье либо в некомпетентности обвинили!
Дима заверил, что непременно мне позвонит, но вот пролетели и две недели, и три… Чутье подсказывало, что после прошедшего недавно первого Большого круга, на котором создан был Союз казаков России, «Собеседник» наверняка поспешит с публикацией. И я решил позвонить в редакцию сам.
Материал готов, да, сказал Дима, должен выйти в завтрашнем номере.
Пришлось мне срочно идти в редакцию, благо до нее от моего дома на Бутырской улице — всего ничего, одна остановка на троллейбусе, пять-семь минут пешочком. Взял у Димы гранки, присел на диван. Беседа называлась: «Желание быть казаком или КРАСНОЕ, БЕЛОЕ, ЧЕРНОЕ». Последние, набранные крупно слова выделены были не только шрифтом, но и тремя соответствующими им яркими красками… Чего только под этим, с точки зрения Димы, конечно же, символическим, названием не было!
Тут же мне стало ясно, что коротенькие отрывки из нашей пространной и очень дружелюбной беседы служили всего лишь иллюстрацией к его домашним заготовкам: жестким и очень точно нацеленным. До зеленой тоски стало ясно, что я опять пропустил удар… а ведь какой симпатичный паренек, какой милый да вежливый: хоть за пазуху, казалось, сажай!
Послесловие Димы к нашей «беседе» мне придется привести целиком:
«Спасибо вам, Г. Л., за разговор, который я публикую без изменений и без своих комментариев. Но одну вещь я прокомментировать должен — на благо самой идее казачьего круга. В ДК завода «Серп и молот» я пробирался бочком, и все ж и меня, и корреспондента «Родины» пару раз окликнули бритоголовые мрачные люди: откуда, мол, братки?
«Памятка русскому человеку» — это что, Г. Л. Это — лобовая книжонка, для русского человека весьма оскорбительная — авторы его за кретина держат. Интересно другое: воинская атрибутика большинства участников. Боевые газыри, казачья форма, а главное — и наша, теперешняя. Преобладание военных. Само по себе, в свете воинских традиций казачества, оно только радует. А рядом — продажа листка с цитатой из Военной энциклопедии 1912 года издания: статья «ЕВРЕИ». Суть в том, что Е. уклоняются от военной службы, сдаются в плен к неприятелю, физически мало годны к защите Отечества… Короче, с точки зрения военной Е. никуда не годятся.
Эх, раззудись, плечо, размахнись, рука!.. Не стоило бы полемизировать со врем этим кипящим квасом, с лист-ками «Информации к размышлению», с обличениями Е., да только, не глядя на солидные цены продукции, ее охотно покупали участники круга.
И еще. Так уж совпало, что директиву о расказачивании подписал Свердлов, о казачестве дурно говорил Троцкий, Кубань разорял Каганович, и все они были Е. Другое дело, что директивы их выполняли те самые русские люди, которым предназначена памятка. И еще как выполняли! — не могли же все они быть Е. И местные власти, много усердствуя, предавали, по сути дела, своих. Это не снимает вины ни с одного из людей, причастных к расказачиванию, к величайшей трагедии и казаков, и России в целом. А вторая попытка расказачивания предпринимается теперь. Ибо желание гулять на чужой свадьбе, исподволь превращая ее в тризну, некоторым присуще не меньше, чем желание казаком быть.»
Все это — о вездесущих пролазах, о шустрых ребятишках из «Памяти», которые, тогда во всяком случае, имели манеру появляться со своим товаром — брошюрками да плакатами — где и когда угодно. Я их тогда в «Серпе и молоте» не заметил, не до того было. Но о любителях «на чужой свадьбе погулять» сказал Диме: стилистика, само собою, моя. И вот теперь «моим же салом», как говорится — меня же и «по мусалам»? Поставил Дима «памятников» казакам в пристяжку, поставил. Как бы сказали в моей Отрадной: п р и п л е л. Но тут уж ничего не поделаешь: в авторском послесловии хозяин — барин!
Пришлось мне держать марку — заговорил лишь о явных несуразностях: «Тут есть фраза о «боевых газырях». Звучит примерно как «пусковая установка» на дежурстве. Одно неловкое движение или какая ошибка, сбой, и тут же — роковой выстрел. А между тем… хотите на этот счет — сказочку?»
Я ведь по натуре по своей — добровольный массовик-затейник. Просветитель-бессеребреник. Столько лет уже при этой мало кому понятной по нашим временам и совсем не престижной должности состою. Как говорит мой дружок и соратник Сережа Гавриляченко, не только хороший, с крепкой рукой и метким глазом художник, но и склонный к «любомудрию», как говорили встарь, к философии да к истории знаток народного творчества, во мне «сильно анонимное начало»… куда теперь от него?
Стоя посреди кабинета, взялся рассказывать им, нескольким паренькам да девицам — надежде, может быть, нынешней журналистики — старую адыгейскую сказку: о том, как джигит при полном, значит, параде заметил на тропинке у себя под ногами крошечного муравья, тащившего рисовое — «сарацинское», как раньше называли, — зернышко, подставил ему палец, пересадил на свою ладонь и спрашивает: куда, мол, ты это тащишь? Домой, отвечает муравей. На пропитание! Ну, и на сколько тебе его хватит? — джигит спрашивает. Если только одному мне, отвечает муравьишка, — на год ровно я едой обеспечен. На целый год?! — джигит переспрашивает.— А что, если я проверю?
Вынул из рядка на груди газырь, снял колпачок и определил внутрь муравьишку с его ношей.
Два года прошло, и однажды вдруг джигит спохватился: как там его маленький пленник? Поди, давно помер!
Снова снял колпачок, чтобы вытряхнуть муравьишкин прах, значит, а муравей на ладони вот он — не только живехонек, но еще и половинку зернышка в лапках держит. Джигит строго так и говорит:
— Ты обманул меня, муравей!
— Да почему же? — удивился муравей.— Вовсе нет.
— Но ведь половина зернышка цела еще! — корит его джигит.
А муравей ему:
— Сказать правду? Когда ты взял меня к себе на ладонь, я глянул на тебя и подумал: этот разодетый бездельник редко в свои газыри заглядывает! Забудет обо мне, и останусь я там сидеть неизвестно сколько. И на всякий случай я разделил зерно на четыре части — две из них ты сейчас видишь!
— Понимаете, братцы мои? — я им пытался втолковать.— Даже в те далекие времена, когда они не были украшением, а применялись еще по прямому назначению, даже тогда нельзя было с полным основанием на это сказать: б о е в ы е. А нынче? Это ведь, Дима, звучит в статье как «г а з ы р и Калашникова», предположим, разве не так?»
Но боевые газыри конструкции Дмитрия Быкова так-таки появились на страницах проницательного, чрезвычайно тонкого и умного «Собеседника»… Видать, нужны были. Позарез!
Это с легкой руки Димы Быкова, не только известного нынче публициста, но и довольно мастеровитого поэта, стихи которого нет-нет, да и появляются в «Новом мире», сподобился Ваш покорный слуга, я, грешный, попасть теперь в пространный интернетовский файл с суровым, как приговор прокурора, названием: «Национализм. Экстремизм. Ксенофобия.»
Под первым номером!
Возглавил список…
Ну, да ведь для нашего брата, для литератора, все — в дом, все — в дом.
Разве мало я потом размышлял, почему это Дима сперва был ласков и обаятелен, а после — ну, как будто бы его подменили!.. Частенько вспоминал я и о «боевых газырях», и о муравьишке с крошечным зернышком «сарацинского пшена» так долго продержавшимся в темном газыре на груди у забывчивого джигита… Откуда же еще эти мои нижеследующие записки, совсем коротенькие и чуть подлинней, которые я решил скатывать в трубочку и определять на хранение не куда-нибудь, а именно в газыри, благо этого добра теперь пруд пруди: жестяные, костяные, деревянные, пластмассовые… А бездельников-то, которые с неприступным видом их носят, бездельников!
Напрасно Дима Быков так переживал и так суетился: в эти-то газыри весь казачий пар и вышел — ну, как в свисток. Разве только мне вот они для настоящего-то дела и пригодятся… Так что, если кто вдруг случайно найдет в газырях, взятых у доверчивых сыновей моих напрокат, «на выход», да так и оставленных у себя, бесстыдно зажиленных, эти записочки, — вы уж первого-то своего атамана, который так и несет крест записного антисемита, не обессудьте!
Ну, а если среди записочек станут иной раз попадаться такие, что газырь с ними и впрямь можно будет именовать боевым, — что ж!
По нашим-то временам, когда в результате глубоких демократических перемен и неукоснительного соблюдения свобод и прав человека чуть ли не у каждого сознательного, исповедующего общечеловеческие ценности гражданина хранится дома хотя бы гранатомет «муха», а при себе подмышкой старенький «тэтэ» либо завалящая лимонка в кармане, без газырей-то, сами понимаете, боевых — и в самом деле, никак!

Метки: Книги Казачество. Казаки

Группа на Facebook

Facebook Image

Группа во вКонтакте

Канал на YouTube: