Русские традиции — Альманах русской традиционной культуры

Статьи по вопросам казачества

Дорога на хутор Акимовский

вкл. . Опубликовано в Казачество

Содержание

Она шла впереди. А когда Новочеркасск опять был перед событиями событиями,Донской институт увезли во Францию, а княгиня категорически отказалась уезжать сама и ни за что не дала детей. Смольный остался в России*(?! Ю.С). Дядя Саша с удовольствием рассказывал, что девочки в Смольном (м.б. из Смольного Ю.С.?) стали упрекать Таню, что она не княжна, не графиня, на что Таня, очень гордо и резко ответила: «Это мой дедушка граф Платов этот дом построил. Вы в моём доме, а не я в Вашем!». Княгиня была в восторге, как сказал дядя Саша**.

О том, на каком собрании была Лиза в Войсковом Кругу и кто её туда проводил, я ничего не знаю. А если у неё был пропуск, как ты говоришь и интересуешься, кто его достал, то, думаю, что, конечно, дядя Саша.

Дядя Саша… … был человеком обеспеченным. Надо думать, что и он, и Лидия Ив. Дронова были люди обеспеченные. Помню, когда первый раз в Новочеркасск вошли красные, к ним в дом (я тогда была у них) вошли человек 8 солдат, просто мужчин, их дядя Саша и Лидия Ивановна хорошо приняли, угощали, все были спокойные, любезные, а потом вышли из-за стола, походили по комнатам, постучали по стенам, и в руках у них оказалось много золотых вещей и рублей. Потом они шеренгой прошли по саду, штыками пробовали землю и так же вынимали зарытые предметы и ушли будто доброжелательно. Это было при первом их занятии города. Во второй раз они вели себя совсем иначе и тогда после этого многие уехали за границу. Что делал папа после его отчисления из полка**, чем содержал такую большую семью? Жить ему разрешили на хуторе Акимовском на левом берегу Дона, поблизости от станиц Клетской (во время последней войны ужасное направление), Перекопской, Кременской. Железная дорога – станция Арчада – хутор Фролов, большое торговое село в 40 километрах. На Акимовском папе досталось наследство от старшего брата: маленький домик – 2 комнаты, летняя кухня, погреб, сарай, конюшня, 20 – 25 ульев, амшаникдля них. В хуторе 13 дворов. Пески!! Какие пески вверху, внизу лес и Дон.

_________________________________________________________________

**Хотите верьте, какзаки, хотите – нет, но это автор не придумал. Так написала покойная Надежда Михайловна, и то же повторял мой дед, и с тем же убеждением уехала за границу Катина и Сергеева бабушка Зинаида Михайловна. И что мне с этой неразрешимой загадкой делать? Может, кого из донских историков она заинтересует(Ю.С.).

**Послужной список М.В. Антонова не содержит упоминаний о каком-то экстраординарном отчислении(Ю.С.)

Папа самоотверженно трудился над пчёлами, это ему отлично удавалось, мёду было много, он вывозил его в Арчаду, сдавал его. Делал для соседей ульи, рамки, центробежки для выкачивания мёда. Завёл большой огород, гусей, индюшек, кур. Ходил на охоту и это ему хорошо удавалось, а работал лесником*(?!) Левада была огромная – песок и песок, городи земли сколько хочешь. А он засеял его чобором для пчёл. Потом его выбрали станичным атаманом. Там он много работал: засадили с казаками соснами 18 км в ширину и столько же в длину горючие пески по направлению к Арчаде – железной дороги. Прорыли в этом направлении глубочайшие колодцы, очистили поля от огромного количества сусликов.

Совершенно случайно пришлось нам с Ефимом услышать рассказ военного врача о Клетском направлении: наши войска за ночь прошли по направлению к Арчаде засаженную линию горючих песков и втянулись в сосновый лес, а немцы застряли днём в раскалённых песках и были сильно разбиты. Врач сказал: «Говорят, что пески засадил какой-то атаман. Не все атаманы были хулиганы». А мы даже не признались, кто был этот атаман… . Я только сказала, что атамана выбирал на Дону не один человек, а миром. Как же могут они выбирать недостойных людей.

Через какое-то время отцу разрешили переехать в Калач Н/Д, ему не хотелось больше отдавать детей в закрытые учебные заведения, хотя и за казённый счёт. Там уже учились сыновья в корпусе в Новочеркасске, дочери в институте. А в Калаче были гимназии мужские и женские, не знаю, почему он назывался хутором. Дедушка Николай Петрович Плетнёв, человек педантичный, честный исполнил своё обещание дать за дочерью (за мамой) дом, от которого отец, будучи женихом, отказался и порвал письменное обязательство. А дед всё-таки купил дом в Калаче, куда отец перевёз пасеку пчёл 36 ульев, сад и огород были и там отличные. Но через год его взяли на войну и убили 22 августа 1914 г. Очень мечтал он увидеть Лизу с законченным высшим образованием, её одну учили на свой счёт, но ей не удалось сдать последний госуд. Экзамен в мед. институте*: тяжело заболела мама после извещения о гибели отца и Пети. Прислали казачье седло с серебром, но в крови, кошелёк с золотым кольцом и рублём денег. Вызвали Лизу. Врачи настоятельно советовали маму из этого дома. В кабинете оседал угол с каким-то столом. Решили они с мамой продать его, переменить место. Полицейский пристав, но не купил, а взял его обманом: дал маме расписаться на документе, а указал на месте, где значилось, что деньги за дом она получила. Так у нас не осталось ничего и пришлось вернуться на Акимовский. В двух километрах от Чёрной Поляны, где к тому времени уже жили и Моисеевы. Я пропускаю, что дед Николай Петрович, настаивая на своём обещании, купил маме ещё один дом во Фролове, где тоже можно было учить детей и куда было доставлено тело отца нашего и похоронено в церковной ограде. Кто и как и кем было это организовано и кто отпустил на это средства, я не знаю – мала была. Знаю, что памятник не поставили, т.к. человек, который вёл это дело, деньги на памятник присвоил себе. Но житьдолго в Арчаде Лиза и мама не стали: нечем было отоплять этот большой дом, нечем было жить, а мама всё ходила на могилу отца, священник служил там панихиду, она слушала её слова, и я их запомнила: «Вечная память им, тело своё положившим и кровь свою возлиявшим за други своя, из рода ирода вечная память». Мама подолгу стояла около могилы, и Лиза решила увезти её опять от этой горькой памяти.

*Лиза только в 1915 г. поступила на Московские Высшие женские курсы, где училась до 1917 г. (по информации В.Д. Моисеева)

Так продали дом в Арчаде и уехали на Акимовский.

Из роты (сотни) отца нашего в живых после войны осталось 4 казака, и трое из них сослужили для нашей семьи просто незаменимую службу, а четвёртый оказался предателем для детей. Но это другое дело.

Вот что удивительно, к этому Новому году мы получили письмо от Вали Антоновой – Сухаревой, где она пишет, что её сын Юра достал копии документов о гибели нашего отца, и в них говорится, как она точно пишет: «описан бой, в котором он погиб, упоминается, что была ранена его лошадь и направлена на лечение». А казаки, что привезли тело отца, говорили, что лошадь (звали её Желанная) привезла тело отца к своим, упала и умерла.**

Так очутились мы на Акимовском, возле Поляны».

**Как следует из Журнала боевых действий 32 Донского казачьего полка, лошадь была ранена. Видать, приврали станичники для красного словца.(Ю.С.).

В Москву – за песнями

Чего не довелось услышать от деда, так это казачьих песен. При этом

не могу сказать, что он их не знал. Было ощущение, что он их слышал и помнит, но не поёт, или же забыл, но легко вспоминает. Во всяком случае, они не были его любимыми. Так, например, услышав в фильме «Тихий Дон»:

«Конь боевой с походным вьюком… » он мог продолжить следующей строчкой. Более того, только от него я услышал однажды:

Плачьте широкого Дона красавицы,
Правьте поминки по нас.
Вслед за последним свистком эшелона
Мы покидаем всех вас.
Плачьте широкого Дона красавицы,
Правьте поминки по нас.
Вслед за последнею меткою пулею
Мы покидаем всех вас.

Прозвучало это как иллюстрация к рассказу о том, как на Дону происходила мобилизация в случае начала войны и весь разговор этот, кажется, был вызван соответствующей сценой из того же фильма – естественно, самого дедова любимого. Много позже я узнал, что песня эта – парафраз популярной когда-то песни эпохи Кавказской войны – «Плачьте красавицы в горном ауле».

Впрочем, были и такие, что дедом исполнялись в определённых случаях, так сказать к месту. Бывало это за новогодним столом. Вот тогда, в весёлую минуту, сидя на своём председательском месте, мог он спеть пару куплетов из партизанского «Журавля»:

Выступает как машина
Чернецовская дружина,
Выпил бочку и не пьян
Чернецовский партизан.
Жур, жур, журавель,
Журавушка молодой.

А однажды огорошил всё честное собрание таким куплетом:

Эх, не за Троцкого,
Да не за Ленина,
А за донского казака,
За Каледина.

Так довелось впервые услышать имена, бывшие под запретом, да ещё и узнать, что, оказывается, можно быть и «не за Ленина».

Далее непременно следовал куплет, как я сравнительно недавно понял, из терского «Шамиля». Запевал он его, несмотря на бабушкины протесты и никогда не доводил до конца:

Базар ба-альшой
Там стоит собака,
А у маей миленькай
Ба-альшая…

Тут он начинал втягивать голову в плечи, так как к его затылку уже тянулась карающая длань, а ребёнок потом долго ломал себе голову: «Что же это у неё было большое?». Так и не догадавшись, благополучно забыл на долгие годы, и только сидя над этим текстом вдруг вспомнив сразу догадался!

Другие куплеты этой песенки, звучавшие, надо сказать, весьма не толерантно по отношению к Шамилю, при других обстоятельствах я слышал и от бабушки, и от дяди, а припев звучал не как у нынешней «Братины» — бессмысленное «Ойся ты ойся», а правильно, по-старинному: «Асса! Асса!».

Как-то, в последний год своей жизни, увидев, как я вечером подкачиваю шины велосипеда, дедушка с лукавой интонацией пропел:

Эй, куда едешь?
Эй, куда едешь?
Не заедешь, —
Буду плакать по тебе.

Он, должно быть, подумал, что внук собрался навестить одноклассницу, что брала у нас книги, но я-то готовился отстоять зорьку на утином перелёте.

Был ещё примечательный случай. Смотрели мы с ним по телевизору «Операцию «Трест», ту серию, где главному герою, оказавшемуся за границей, хор белых исполнял «Вещего Олега». При первых же звуках дед чуть не подпрыгнул на стуле: «Вот! Вот, что они пели! А я то, вспоминал-вспоминал… ». Он, оказывается, вспоминал… и молчал. О красных – пожалуйста, а о белых – никогда, или вскользь. А я так и не догадался его расспросить специально о белых ни тогда, ни позже.

Вот, пожалуй, и всё о песнях. Добавить сюда можно лишь упомянутую в начале колыбельную, что дедушка когда-то напевал ещё маме. Объясняю это следующими причинами. Во-первых, едва ли народные песни часто звучали в этой интеллигентной семье. Не было тогда (включая канун Мировой войны) это в моде. Ф.Крюков с его любовью к народной песне в этом отношении исключение. Знать – знали кое-что, а чтобы регулярно исполнять сидя вечером на крылечке – исключено.

Во-вторых, насколько могу судить, дед мой предпочитал всему остальному романсы и, в первую очередь – Вертинского. Такой уж у него был строй душевный. Ему лично довелось дважды попасть на концерты Александра Александровича. Впервые – в Харбине в сорок пятом, и на следующий год – в Хабаровске. С той поры так и остался Леонид Михайлович очарованным этим сладким ядом. Обычно напевал он в хорошем настроении, чаще – за рулём: «Есть в Батавии маленький дом… »; «В последний раз я видел Вас так близко… », «Темнеет аллея приморского сада… », «Это было у моря, где лазурная пена… », «В банановом лимонном Сиегапуре… » ну, и так далее.

В результате получилось, что внук открыл для себя (фактически, т.е. эмоционально) казачьи песни очень поздно. По-настоящему увлёкся ими только на знаменитом юбилейном концерте в честь десятилетия «Казачьего Круга». Пригласил тогда дядю и его сына Диму и вот, на следующий день, мой скромный и молчаливый Владимир Дмитриевич позвонил и напел неизвестный вариант «Из-за лесу лесу копий, мечей… »: «Попереди офицерик молодой. Сам щербатый, конопатый, нос рябой… ». «Это наша мама так напевала». У его мамы была возможность впитать казачий фольклор в гораздо большей степени. Вот так с ними, со стариками. Спросишь о чём-то, что и как оно было тогда-то, а он сразу и не готов сказать. А сам потом будет думать, вспоминать, особенно ночами и однажды нарисует картину, что станет достоянием и твоей памяти.

Теперь уже сам становишься «носителем» информации. Так и тот достопамятный концерт в ДК на Плющихе. И могучее пение мужского хора, перемежающееся пояснительными историософскими (или культурологическими?) минилекциями ведущего – казачьего художника С.А. Гавриляченко, и перекличка двух кавказских войн – всё живо в памяти… . Конечно, со временем и знакомством с другими коллективами, особенно с тех пор, когда в Москве стала давать концерты волгоградская «Станица», понял, что, выражаясь бабушкиным языком: «Далеко куцему до зайца», но, всё равно, благодарен «Кругу», да и Сергею Александровичу, как, верно, многие в Москве. А песни с тех пор тоже стали частью «самостоянья» и звучат теперь в душе то и дело, помогая жить.

Вот Сергею в детстве с песнями больше повезло. При встрече он рассказал, как бабушка в пятидесятых годах брала его с собой на казачий сбор, собиравшийся на Покров. Открывался он пением Донского Гимна. До сих пор Сергей помнит впечатление от исполнения его полным залом старых донцов – членов РОВСа. Далее за праздничным обедом песни звучали ещё не один час.

Красные – белые

О белых дедушка почти ничего не рассказывал. Разве что как развлекались белые офицеры смертельными играми в «рулетку» и «кукушку», но эта его информация, так сказать, вторична – от кого-то слышал уже позже. Сам, конечно же, не видел. О красных – пожалуйста. Как, к примеру, батарея тяжёлых орудий стояла у них рядом с домом и лупила через Дон по хутору Верховскому. О том, как его сажали на ствол орудия верхом; как комбат неудачно ухаживал за Лизой; как кто-то из батарейцев украл курицу, и как, когда Евгения Николаевна пожаловалась об этом командиру, молодому и горячему, тот чуть было не расстрелял бойца. Дело тогда приняло серьёзный оборот и в итоге могло закончиться не только расстрелом, но и местью товарищей казнённого. Так что прабабушка уже на коленях умолила командира не карать так строго вора и сама предлагала брать её кур. Наглядный пример того, как дёшева была тогда человеческая жизнь. В этой связи мы спрашивали деда: а как вели себя белые, не воровали ли также? Ответ, помню, был категорический: «Как могли казаки у казаков украсть, да ещё у вдовы, да офицерской?!». Вообще, похоже, семьи погибших в Мировую пользовались покровительством обеих сторон. Они были вне этой войны. Ну а о сыне и брате-чернецовце никто и не распространялся ни тогда, ни позже.

Конечно же, он видел и знал куда больше, чем посчитал возможным мне передать. Генерал М. Голубинцев в своих мемуарах упоминает, как его бригада однажды совершала марш непосредственно через Чернополянский. Какой мальчишка пропустит такую колонну и не помчится поглазеть, а то и пристроиться к левому флангу? И это только один вероятный эпизод. В другой раз Голубинцев сообщает, что его бригада сосредоточилась в районе Чернополянского. В третий раз, 26 сентября 1919 г. бригада, намереваясь разгромить «особенно безпокоящие красные отряды, занимавшие хутора Чернополянский и Лебяжинский», переправившись у Перекопской, атаковав красных, нанесла им поражение, захватив 1500 пленных, несколько пулемётов и четыре тяжёлых орудия (не ту ли самую батарею на Акимовском? Ю.С.). Наконец, «30 сентября части бригады переправились съ боемъ на левый берегъ Дона, вытеснивъ крсныхъ изъ хут. Чернополянскаго, нанеся имъ несколько тяжёлых ударовъ». Голубинцев М. Русская Вандея. М. «Вешние воды», 1995. С.124, 128).

Внешние (по ту сторону плетня) события года восемнадцатого Лёня, шестилетний, мог ещё и не фиксировать (не осмысливать). Однако годом позже их хуторок вновь оказался в зоне боевых действий, дававших столько ярких впечатлений. А в двадцать первом, когда вся округа кипела от нового круга Гражданской войны, теперь уже красных с остальным народом в виде «бандитов», ему было девять лет – вполне сознательный возраст. Отсюда, надо полагать и «партизанский Журавель», и «белые» частушки.

В 1970 г., когда довелось с родителями навестить в Орджоникидзе дедушкину сестру Татьяну Михайловну, между прочим, она сказала, что её брат Павел погиб, якобы защищая в Новочеркасске свой кадетский корпус от красных. Тогда автору этого объяснения хватило, но ведь не так всё было в действительности. Была расправа над ранеными в предыдущих боях партизанами – чернецовцами, вывезенными из лазарета за город, неоднократно описанная в литературе. Старушка предпочла придумать более «безобидную» версию. Это теперь мы знаем правду, когда приехала вдруг из Франции Тётя Маша — Мария Дмитриевна Иванова-Татищева – невестка другой дедушкиной сестры Зинаиды и рассказала, как та зимой восемнадцатого года училась в Новочеркасской Мариинской войсковой гимназии и ходила тогда, ночью в феврале, с подругой в ту кровавую балку и с фонарём переворачивала окоченевшие трупы, пока не нашла брата*.

Знал ли дедушка всю правду о страшной судьбе Паши? Могу лишь догадываться, что знал. Во всяком случае, во времена, когда из радио и телевизора практически ежедневно слышалось о Гражданской войне что-нибудь бравурно торжествующее или ядовито романтическое, у него существовало собственное, особое мнение. Помню, как мы смотрели «Чапаева». В сумерках белая конница уходит в набег на чапаевский штаб. Покачиваясь в сёдлах, проплывают в кадре суровые бородатые лица, мрачные грозные фигуры в косматых папахах, портупеях и патронташах крест-накрест… и вдруг слышу, справа дедово: «Эх, казунюшки… ». Уверен, видел он такие картины!

Одну сцену в этом фильме он совершенно не мог смотреть спокойно, даже внешне, и начинал, по бабушкиному выражению «лиховаться». Это когда каппелевцы браво под барабан маршируют на пулемёты. Помню, как дед шептал: «Мальчишки… , ведь совсем мальчишки». Когда все вокруг, в том числе и люди его поколения смотрели на белых как на безусловных врагов, он способен был видеть в них соотечественников.

*Свекровь тёте Маше, надо сказать, вообще досталась лихая. В сороковом году в квартиру к Ивановым без стука ввалились два боша при оружии. Им требовался муж Зинаиды Михайловны, работавший мойщиком автомашин. Та взъярилась от такого нахальства, схватила оккупантов за плечи и вытолкала на площадку выкрикивая им на немецком: «Отца моего убили, теперь вам мужа надо! Привыкли к французам лезть без спроса, а здесь русские живут!». «Знай наших», называется. Поскольку в том году русские были вроде как друзья, инцидент обошёлся без последствий.

Внучка Катя, тоже, кстати, не робкого десятка. Когда угораздило её оказаться в тот роковой день на Дубровке, то, проведя три часа в этом аду, она вырвалась благодаря французскому дипломатическому паспорту, и не одна, а прихватив двоих русских детишек.

Концы и начала

«А лепо ныбыло, братье,
възряче на Божию помочь
и на молитву святое Богородици,
поискати отець своихъ и дедъ
своихъ пути и своее чести.»

Ипатьевская летопись

В своих рассказах умел дед передать и суровость задонской степи, усугубляя её мрачными преданиями об убитых здесь когда-то витязях, чьи не упокоенные души бродят в логах и ендовах, по глухим степным дорогам между Клецкой Почтой, Теркиным и Лебяжьим. Вспомнилась ему однажды такая поездка на быках через какой-то Гадючий Лог. Теперь, побывав на месте действия, и зная, как резко меняется степь, стоит только солнцу спрятаться за тучи, так и представляешь себе это нависшее тоскливое небо, сгорбленную спину молчаливого возницы, медленно поворачивающиеся, поблескивающие шинами колёса, тянущиеся по сторонам горбатые полынные буруны и мальчика, накрывшегося от страха мешковиной, чтобы не увидеть, как возникнет вдруг поблизости жуткий силуэт всадника в броне и шеломе, в лицо которому смотреть нельзя.

О каких-то природных красотах своей малой родины он никогда не говорил, лишь подчёркивал её своеобразие: пески, дороги по ним в Арчеду и окрестные хутора, буруны, пойма («займище») обилие змей, волков и прочей живности. Взгляд мальчика с хутора.

Дон у него выступал как стихия – это отдельная тема: это купанье и связанная с ним опасность; это коньки-самоделки, игра в «клюшки» (слова «хоккей» никто тогда не знал, как и «шайба» — гоняли тряпичный мячик). Коньки оставались его увлечением и позднее. Уже учась в техникуме, он зимой на спор проехал на них ночью в одних трусах по Дону вдоль всего Ростова, после чего заболел воспалением лёгких.

Напрочь отсутствовала в дедушкиных рассказах противоположная «крымская» сторона. О станице – ни слова. Единственный рассказ, связанный с Кременской был посвящён «огнивкам» — народному прозвищу здешних казаков, а также происхождению самого названия станицы. В отличие от варианта, прочитанного позже в клетской районной газете, где Кременной прозвал её за неприступность князь Хованский, дед рассказывал, что такое прозвание пошло от крымского хана, который также не преуспел в осаде. Оно выглядит более правдоподобным, поскольку городок с названием «Кременные» в источниках известен ещё до того, как на Дону мог появиться с карательной миссией тот или иной царёв слуга. Однако, думается, происходит оно от особенностей местной топографии, от нависающего здесь над рекой отрога Донецкого кряжа, который, скорее всего, и звали «горами Кременными».

Сколько себя помню, побывать на родине дедушки хотелось всегда. Однажды он показывал карту Волгоградской области. Помню, водил пальцем по Малой излучине Дона, находил Кременскую, объяснял, что такое в войну был Клецкий плацдарм. Но что могла дать сердцу и уму советская административная карта – эта приблизительная схема с кружочками и кривыми линиями?

С годами, желание увидеть своими глазами непредставляемые, подобные сказочному Лукоморью края, — дедову Донщину, превратилось в осознанную мечту, но случая долго не предоставлялось. Вероятно, и сам не был к этому готов. Всему своё время и ныне, по прошествии с той поры уже изрядного количества лет, понимаешь, что для встречи с «духовной родиной» надо было созреть. Подготовкой к встрече с Доном, как видится, были и архивные поиски в Москве в конце восьмидесятых – в годы учёбы в академии, позволившие к давним рассказам прибавить знания, почерпнутые из документов.

Время наступило с начала девяностых, когда заявили о себе потомки казаков, когда сам, оказавшись на гражданке, примкнул к движению и вступил в московский «Союз казачьих офицеров». Так что на Дон поехал уже с удостоверением есаула в кармане, а главное – пройдя определённую жизненную школу.

Сучилось это так. Летом девяносто второго года автор работал сотрудником Московской областной милицейской газеты «На страже». Сюда поступил, уволившись из внутренних войск летом 1991-го по политическим мотивам (не пожелав в Карабахе играть на азербайджанской стороне против армян, был исключён из партии с формулировкой «за несогласие с национальной политикой КПСС») в августе предыдущего года и приехав в Москву накануне «баррикад».

Вдруг пропал интерес к работе, столь полюбившейся вначале. Осознал, что вместо творчества уже занимаюсь «интеллектуальной подёнщиной», что, не являясь в милицейской среде профессионалом, навсегда обречён «скользить по поверхности» и писать репортажи и заметки с однообразной тематикой. К тому же хотелось целиком уйти в школу, где уже преподавал на полставки и сидя дома начать писать нечто серьёзное.

В этот самый момент приехал в гости дядя – мамин двоюродный брат Владимир Дмитриевич Моисеев. Он предложил ехать с ним и с Димой на Дон, походить, посмотреть, поискать, что осталось от прежней жизни. «Мне в этом году семьдесят, если не сейчас,-то уж никогда». Стало ясно, что это судьба. График работы в редакции был свободный и я, не спрашиваясь, махнул с ними вместе, как в омут, рассчитывая по возвращении сразу же уволиться. Шла последняя неделя августа.

И вот, стою у окна почти пустого вагона, вглядываясь в сереющую мглу. Проехали Михайловку, в которой вышли, кажется, почти все пассажиры. Ту самую Михайловку, где формировался, откуда отправлялся на фронт прадедов 32-й Донской казачий полк. Прохладно в вагоне. Накинул свою полевую афганку, выкупленную при увольнении в запас и пригодившуюся теперь в походе. Спутники спят, — нас обещал вовремя поднять проводник, — ничто не мешает думать. На душе радостно и тревожно. Какой предстанет Донщина, виденная до сих пор лишь в кино, что увидим мы? Чем одарит она нас, не разочарует ли? Ведь уже был негативный опыт. В шестнадцать лет, впервые увидев степи за Воронежем, был шокирован этим голым пространством. Оно показалось вопиюще безобразным. Лишь позднее, на обратном пути с Кавказа, стал проникаться магией простора, но первое впечатление осталось в памяти и это беспокоило.

Вспоминая себя в ту минуту, понимаю теперь, что тревожила вероятность почувствовать свою несовместимость с реальностью, которую предстояло увидеть. Примет её душа или нет, как и чем отзовётся? Тот дорогой мир воспоминаний о невиданном и мир, проносившийся в предрассветных сумерках… не вступят ли они в роковой конфликт. И, всё же, близость цели щемила, радовала истомившуюся душу.

И вот, в этот строй высоких… , скорее чувств и предчувствий, нежели осознанных мыслей густой помойной струёй вливается отборный мат. Он кощунственно ломает тишину вагона. В крайнее купе пробегает старик проводник, но матерщина становится только громче и наглее.

Ничего не могу с собой поделать. Чувствую, что нарываюсь, но кричу командирским басом: «А ну, там, заткнулись резко!». Тут же, как чёртик из шкатулки, из двери выпрыгивает субъект невеликого роста (типичная «шестёрка») и как-то в одну секунду, как бы подкатывает ко мне. Под носом щёлкает, распрямляясь «пёрышко». Взгляд снизу вверх каких-то ястребиных, с рыжей радужной, глаз. Мысль: какой-то не русский, кавказец, что ли?

Он так же быстро что-то начинает лопотать про Приднестровье, что они там таких как я… . А я и не улавливаю толком его речь. Вдруг ощущаю прилив какого то опьяняющего веселья, мне просто смешно. Развернувшись от окна ему навстречу и глядя в эти птичьи глаза, тычу пальцем в погон и весело, «в тон», улыбаясь задушевно, не без превосходства говорю: «Парнишка, ты вот эту дырку видишь? Ты кого пугать собрался?». Попутчик сдувается моментально: «Майор, пойми, мы с войны, у нас нервы. Вот – отходняк… » и т.п. Дальше мы немного мирно побеседовали и разошлись.

В Московских госпиталях, куда мы с покойным Львом Алексеевичем Филькиным носили фрукты раненым, таких приднестровцев видеть не приходилось. Не знал ещё, что иных «казаков» тамошним властям приходилось и к стенке прислонять. Позже подумал: хорошо, что в прошлом году не успел проколоть погоны полевой формы под новое звание (в котором проходил лишь три месяца) и в результате на афганке осталось только по одной недвусмысленной майорской дырке.

Высадились мы на станции Лог, откуда ближе всего было до переправы через Дон у Новогригорьевской. Сориентировались и прошли пустынными улочками ещё спавшего посёлка. Проходили и мимо общественного музея казачества, как видно, только недавно открытого. Цел ли он сейчас? Так, в первые же минуты на донской земле, почувствовал тогда присутствие живого казачества.

Выйдя на широкую дорогу к переправе, настроились на долгий переход, но вскоре обогнала попутка и, первая же, — согласилась нас довести до парома. Дорога шла с небольшим уклоном, вскоре мы въехали в пойменный лес. Справа мелькнул хутор Вилтов и вот, вижу… и сразу душа отозвалась пушкинской строкой:

«Средь полей своих широких
Вот он, плещет, Тихий Дон.
От сынов твоих далёких
Я привёз тебе поклон.»

Удивительно, казалось бы, та утренняя адреналиновая эйфория прошла, а меня всё несёт на какой-то счастливой волне, и теперь, просто замер в восторге, когда автобус выкатился из кустов и мы ступили на донской песок. За водной ширью, на противоположном высоком и крутом берегу раскрылась панорама станицы с величественной церковью.

Долго дожидался большой самоходный паром, пока здесь накопятся легковушки и грузовики и вот, бурлят вокруг нас донские струи, поворачиваются берега, заросшие старыми раскидистыми ивами. Нет, здесь их надо по-дедовски называть вербами. Подымаемся в гору, уже видно, как ободрана, обезображена церковь. Куда и к кому нам идти? Идём к центру посёлка и видим, что трапезная лишена даже крыши. Храм – почти руина, однако, окна вставлены. От ограды остался лишь слабый признак – узкая полоска щебня, остатки склепа превращены в погреб. На главке колокольни выбоина – след от снаряда.

Отыскали дом священника. Самого батюшки не оказалось, встретила его молодая жена. Поразил тип чистокровной казачки – до сих пор в жизни не встречал, но раз увидев, сразу понял и оценил. Они только что прибыли на этот лишь создающийся приход, только обживаются в доме. Ремонт храма ещё не начинался, спасибо, архиерей прислал верхолазов – вставили рамы со стёклами. Согласилась открыть церковь.

Свет, простор и гулкая пустота. Огромный вытянутый кверху купол шатром уходит ввысь. Храм пуст абсолютно. Есть несколько бумажных икон, импровизированный престол не скрыт иконостасом. Такой же аналой посреди. Вскоре даёт о себе знать неприятный запах. Почти отсутствующий в алтарной части он густеет к притвору, где долго хранили удобрения. И всё же – посещение храма и первое впечатление от интерьера – одно из сильнейших за эту поездку.

Почувствовав голод, обращаемся к прохожим, но магазин закрыт. Купить бы молока у кого-нибудь, но это – только у чеченцев. Это – ещё один шок. Вот оно, расказачивание и его последствия на практике! К чеченцам мы не пошли. Разжившись хлебом в пекарне, отправились искать старожилов. Ходим по дворам, где сушат на солнце яблоки и вот – удача. Высоко над берегом нам показывают место, где был курень Антоновых. Каких именно – неизвестно, а мы сами в то время лишь подозревали о существовании какой-то родни Михаила Васильевича. Какую-то старушку дворянку, дожившую здесь до коллективизации и носившую эту фамилию ещё помнят и всё. Обойдя тех, кому за семьдесят, понимаем, что нам здесь задерживаться не приходится. Скоро учебный год, но школа закрыта. О местных краеведах здесь ничего не слышно.

Уходим в Старогригорьевскую. Напоследок Владимир Дмитриевич фотографируется у калитки дома с фамилией хозяина: «Моисеев». Бодро вышагиваем по жаре. Старейшина наш меня беспокоит, но он весел и производит впечатление полного сил. Похоже, мы все переживаем подъём не только психологический. Предстоит пройти несколько километров, движемся вдоль лесополосы. На асфальте такая масса очень крупных кузнечиков, что подумалось, а не саранча ли это? Видно, с экологией здесь всё в порядке.

Дорога, по-прежнему, пустынна. Спускаемся в балочку и понимаем, что когда-то здесь был хутор – там и сям видны фруктовые деревья. Наконец, дорога спустилась с возвышенности и вдалеке показались постройки, а слева впереди – лесок. Справа – взгорье, а левая сторона плоская, как стол. Миновали лесок и влево открылось огромное займище с отдельными группами деревьев, за которым у далёких холмов угадывался Дон.

Ещё один хутор. Сначала пошли заброшенные сады, попадаются развалины маленьких мазанок. Вот, наконец-то, и станица, вид полузаброшенный. Среди домов возвышается небольшой курган, происхождение которого мы тогда не выясняли. Снова ищем стариков. Тот, кого нам указали, был постарше дедушки, он помнил, как собирался на войну его отец, как он выглядел «в шинельке, в сапожках». Помнил, даже, самую мобилизационную тревогу. В его рассказе, очень напоминающем сцену из романа, тоже была уборочная, ночлег в степи и в темноте огонёк – скачущий по дороге всадник с «вицами» — пучком горящих прутьев в руке: «Война!». Тогда ещё поразился: какой древний символ и способ, ведь его Сенкевич в своих «Крестоносцах» точно так же описал применительно к Польше начала пятнадцатого века. И ещё раньше, по мнению академика Б.А. Рыбакова, так же мчались гонцы днём и ночью во всех концах славянского мира и в степях половецких, и печенежских тоже, одинаково. Может, от самых сарматов дожил он до 1914 года?

Отец нашего рассказчика вернулся с германского фронта домой и принял участие в Гражданской на стороне красных. Погиб он неподалёку – на переправе у станицы Трёхостровской (по-старому – Трёхостровянской). Там многие тогда погибли. Полковник, затем генерал Голубинцев очень подробно описал эти свои тактические удачи.

«26 августа… Выступивъ форсированнымъ маршемъ къ месту переправы, 14-я бригада, стремительной конной атакой опрокинула красныхъ в Донъ, захвативъ тысячи пленныхъ, пушки и пулемёты. Пытаясь в панике переплыть Донъ, красные тонули сотнями, и только небольшой части удалось спастись… . Въ этом бою была уничтожена почти вся 28-я советская пехотная дивизия».

3 сентября 1919 г. жертвоприношение повторилось на том же месте: «Атакованная со всех сторонъ, засыпаемая огнёмъ артиллерии и пулемётовъ спешенных сотенъ… бригада 39-й советской дивизии, прижатая къ Дону, смешалась и въ безпорядке и панике бросилась частью к переправе, частью вплавь через Донъ. Красная батарея, въ шесть орудий, снявшись съ позиции, галопомъ понеслась къ переправе, но встреченная несшейся наперерезъ конницей, какъ обезумевшая бросилась съ крутого берега прямо въ реку. Орудия частью завязли, частью опрокинулись, люди, бросивъ батарею въ упряжке, подъ нашимъ огнёмъ бросались в Донъ, ища спасения вплавь. Въ это время показалась вторая бригада противника, следовавшая в несколькихъ верстахъ за первой. Атакованная 28-м и 30-м конными полками, бригада была частью изрублена, частью рассеяна и взята в пленъ. Изъ второй бригады почти никто не ушёлъ» (Голубинцев М. Указ. Соч. С.123.).

Провожая нас, старик заплакал. Его звали Маренин Егор Фёдорович и было ему в том году 85 лет.

Дойдя до центра станицы, мы увидели пустырь с фундаментами двух церквей. Окружающие дома позволяли снимать на этой площади сцены для фильма о дореволюционной казачьей жизни. Здесь так ничего и не изменилось к лучшему, во всём виден упадок и запустение. Местные жители, в основном, старушки. Владимир Дмитриевич, расспрашивая их о прошлом, представился участником войны и эти женщины, сами живущие почти в нищете, пытались вручить ему несколько буханок хлеба. Одну пришлось взять. За нищих приняли? Ничего об Антоновых или Плетнёвых мы тут не узнали.

По возвращении в Новогригорьевскую ночуем на берегу Дона и утром выступаем на Кременскую. Чудесное ясное утро, внизу справа Дон, по которому то и дело идут баржи. Идём по асфальту. Выбрали верхнюю дорогу, которая на карте выглядит короче. Поднялись к перевалу у каменного карьера, оглянулись назад, и захватило дух от открывшейся панорамы: Ногайская сторона за Доном просматривалась на десятки километров, на горизонте угадывался Фролов, ближе – жёлтые пятна песков и зелёные – лесов, хутора и дороги, и всё – сразу!

Здесь нас нагнала попутка. Место нашлось только одному и В.Д. мы отправили вперёд «комбинированным маршем». Ещё несколько часов пешего движения и мы у развилки. На Кременскую – вправо, а слева, примерно в километре, открылась интересная причудливая возвышенность: бугристая, вся изрытая, с отдельными деревьями. Заговорило шестое чувство, сильно потянуло на приключения – сбегать бы, разведать, но некогда. Потом узнал, что это урочище называется Плоский курган, а вся возвышенность – Аршаши и слава у них самая печальная, расстрельная. Резво спускаемся с гор в Кременскую. Вот она уже показалась из-под крутого склона. Степь по сторонам дороги пестрит мелкими сарматскими могилами, а вдалеке слева маячит настоящий курган (Острый).

Владимир Дмитриевич ждал нас у крайних домиков. Станица производит впечатление самой ухоженной из трёх виденных. Новые улицы застроены типовыми домиками. Далее к центру пошли курени и «флигеля». Улицы сузились, появилась тень от старых деревьев. В центре двухэтажные больница и школа. Зайдя в сельсовет, взял инициативу на себя и спросил, где найти атамана. Одна из сотрудниц, иронично улыбаясь, проводила нас до двери с соответствующей табличкой. Позже ирония стала понятной, так как ранее на этой двери была табличка — «партком». Потом она поменялась, а хозяин кабинета остался тот же. Забегая вперёд, скажу, что хозяин оставался тот же ещё долгие годы. Этого Кременского атамана потом встретил даже в Госдуме на предварительных слушаниях одного псевдоказачьего законопроекта о реституции, подготовленного жириновцами.

Заходим. Навстречу встаёт источающий добродушие пожилой полный человек, протягивает руку: «Журавлёв». Представляемся, как внук и правнуки здешнего атамана Антонова. «Советский» атаман меняется в лице, с волнением открывает ящик стола. Там, поверх прочих бумаг лежит письмо. Протягивает нам: «Вот, вчера принесли. Мы сразу пошли по домам спрашивать, кто, что помнит… ». На конверте – Россия, Волгоградская область, станица Кременская, атаману. Обратный адрес – Париж… , Сергей Иванов. Такое, наверное, бывает раз в жизни!

Жаль, потерялась копия этого письма, которую автор тут же, на старой западающей машинке, такими же вдруг задрожавшими руками стал набирать в кабинете атамана Журавлёва. Первые слова помню точно: «Господин атаман, к Вам обращается правнук одного из последних атаманов станицы Кременской Сергей Иванов… ». Далее наш вновь обретённый троюродный брат рассказывал адресату то, что мы знали и чего до сих пор не знали. Например, — о подробностях гибели третьего сына Михаила Васильевича Паши, а также о жизни своей бабушки Зинаиды в эмиграции, о том, что у нас есть ещё две сестры, что одна из них собирается приехать в Москву, и о своём стремлении побывать в Кременской. Ради этого стоило проделать такой путь.

В конце концов, выходим на улицу, и атаман вёдёт нас к прежнему станичному правлению. Показывает дом, в котором жил Михаил Васильевич, когда ему было необходимо задержаться по делам в станице. Всё это он только вчера узнал! Проводил нас Анатолий Васильевич Журавлёв и к старикам Илясовым, якобы что-то помнившим о прежней жизни.

Рассказывать незнакомым людям о том, что было до советской власти дед Илясов естественно не стал, скорее всего, был просто к этому психологически не готов, а вот жена его Евдокия Ивановна, оказывается, училась у мамы Владимира Дмитриевича в Чернополянской школе. Здесь уже воспоминания были подробные, но не по моей части. Почтальона на пенсии Анну Тимофеевну Забазнову рекомендовали, как самую многознающую из истории станицы. Она охотно сфотографировалась, показав даже навык в этом деле, но от каких – либо рассказов уклонилась абсолютно. Народ ещё не отошёл от прежних порядков и, возможно, это поколение, в целом, так и останется «зажатым» до конца.

Мало, что узнав, в тот же вечер переправились через Дон и заночевали на берегу, чтобы утром двинуть на Поляну. Снова костёр, палатка, каша. Всё это споро готовят дядя Володя и Дима — «сведомые», опытные туристы. Погода нас милует, спим спокойно.

Утром идём неизвестными просёлками в направлении Чёрной Поляны. Шагаем то полями, то перелесками, явно лишние километры, уклоняясь вправо. Незнакомая природа продолжает удивлять. Всюду цветёт, пестреет голубыми цветками цикорий. Встречаются то заросли терновника, то можжевельника необычной формы: он не вертикальный, а какой-то плоский и наклонный – «казачий», — поясняет Дима. Вот через дорогу переползает здоровенная змея. Вот ещё одна лежит поперёк задавленная. Вот попалась тушка неведомого зверька: то ли белка, то ли мышь? Догадываюсь, что это соня или иначе – полчок. Не раз встречаются крупные собачьи (не волчьи) следы, отпечатки косульих копытец. Миновали место, где, судя по деревьям, был хутор. Лишь под конец понимаем, что надо выйти к Дону и двигаться вдоль него. Реку найти несложно, с неё иногда слышны гудки, сирены, а ближе – звук двигателя над водой. Недалеко от берега ступили на более-менее торную дорогу и вскоре, через густой дубовый лес, вышли к мостику и опушке. На крайнем дереве висел щит, надпись на нём гласила о том, что мы, оказывается, покидаем пределы заказника «Казачьего».

Лес от ровного пустого поля отделяла речка. По заключению Владимира Дмитриевича это и должна быть Чёрная. Пойма здесь сжималась и там, куда вёл просёлок, пересекающий поле под углом к речке, мы увидели между деревьев несколько крыш, а надо всем этим – удивительно крутую, почти остроконечную горку.

Каждый из нас переживал этот момент по-своему. Автор этих строк, ничего практически не слыхавший о жизни здесь Моисеевых, да и о Чёрной Поляне вообще (это название дедушка почти не упоминал) лишь всматривался с любопытством в окружающий пейзаж, подсознательно чувствуя приближение к чему-то значительному. Что же должен был ощущать Владимир Дмитриевич, впервые попавший на свою родину, откуда его увезли трёхлетним?! Не доходя метров двести до крайнего жилья, он, окидывая внимательным взглядом опушку, повернул вправо, вновь приближаясь к речке. За кустами открылся сильно обмелевший пруд, практически болото. Далее мы увидели бетонный жёлоб, по-видимому, отводивший воду от плотины к мельничному механизму. Теперь он не вёл никуда, теряясь в зарослях терновника. Давнее присутствие человека здесь явно ощущалось, но представить себе, как выглядела эта усадьба, в целом, было невозможно. На значительной площади, усеянной вперемежку, как дряхлыми плодовыми, так и вполне уже взрослыми лесными деревьями, бродил одинокий потомок, натыкаясь на фундаменты и что-то узнавая. Какие образы рисовала ему память? Стоя у воды, на дне пруда он вспомнил, как мама совсем маленького купала его с лодки… . Повернувшись к северу, дядя сказал мне, что там когда-то была тропинка, связывавшая это место с Акимовским, он помнит, как мой дедушка подростком вёл его по ней за руку.

Вернувшись на дорогу, мы вошли в хутор, встретивший нас послеобеденной тишиной. Зайдя в калитку крайнего дворика, мы увидели там старушку и спросили её о старожилах, но оказалось, что она появилась здесь уже после войны и мало, что знала, а о мельнице лишь упомянула, что там жили какие-то богачи. Дальше пошли высокие заборы, и редко какая калитка открывалась на наш стук. Результат был одинаков, нам советовали поговорить с Марией Чудиновой, но тут же добавляли, что она уже уехала в Москву. Рекомендовали ещё Марию Матвеевну Воронкову, живущую на другом конце, и вот здесь нам повезло. Разговор получился, мы узнали живые подробности из жизни своих родных, особенно это касалось прабабушки, а также мамы и тёток Владимира Дмитриевича, ведь у них эта старушка, внезапно напомнившая мне чем-то бабушку, ровесница самых близких мне людей, училась в школе.

В нескольких шагах от забора Воронковых протекала Чёрная речка. Её узкое русло пересекающее улицу, когда-то было разъезжено транспортом буровиков и здесь она, широко разлившись, струилась по песочку, глубиной чуть выше щиколотки. Ледяная в жаркий день, прозрачная, она выносила из леса яблоки и прибивала их к доскам, набросанным поверх старых труб. Присев на корточки повыше примитивного мостика, мы зачерпнули её чудной воды, и автору вдруг подумалось, что вся его жизнь до сих пор была дорогой сюда.

Здесь мы, единственный раз за весь поход, увидели Казака, настоящего, соответствующей внешности. Это был брюнет с пышной шевелюрой, в возрасте между тридцатью и сорока годами, На его зелёной офицерской рубашке бросался в глаза трёхцветный значок – флажок ВВД. Он пригнал к речке небольшое стадо овец. Похоже, это был начинающий фермер, возможно, даже возвращенец из города или отставник. Рассчитывая разговорить его и разузнать о здешних казаках, спросил первым делом о волках, не обижают ли его овечек. Оказалось, попал в больное место. Прошлой ночью волк пролез в кошару и успел зарезать сразу восемь штук. Теперь хозяин просто кипел ненавистью к серым. К нам подошёл Владимир Дмитриевич и, услышав про волков, сказал, что без них природа обеднеет. Получился спор, горячий и ненужный. В результате так и не удалось узнать, как найти в этих краях казаков.

В это время на буром, довольно рослом мерине, к нам подъехал егерь– единственный представитель власти в этом уголке. Он уже был в курсе ночного происшествия. С исхлёстанной простой старой нагайкой на кисти, он тоже немного напоминал казака но, вообще, был не слишком любезен, подозрительно нас разглядывая. Впрочем, он рассказал, что волки приходят сюда «сверху» из степи, а в пойме свирепствуют дикие собаки и их помеси с волками. От него же узнали, что в речке, выше к истоку, водятся бобры.

Следы рубчатых колёс вездехода, пробирающегося сюда из Фролова по пескам Арчединской полупустыни, мы увидели на площадке у входа в «магазин». Лавочка эта открывается на пару часов по утрам, а в другое время, в виде исключения, «по требованию», для чего ходят домой к продавщице. Люди нам рассказали, что три раза в неделю в полдень сюда от станции приезжает ГАЗ-66 с пассажирским кузовом. Был сегодня с утра, так что нам лучше вернуться к Кременской на переправу. Напротив магазина, за высоким забором – обширная усадьба недавних хозяев жизни. Сюда, поохотиться в заказнике, приезжали обкомовские товарищи. Теперь здесь тихо, новые власти ещё не освоилась.

Вечереет, идти на Акимовский поздно и мы решили заночевать поблизости от Чёрной Поляны. Поднимаемся от речки и сворачиваем влево, на довольно крутой склон её заросшей лесом долины. Правее высятся покрытые выгоревшей редкой травой песчаные кручи бурунов. Старые яблони обозначают места бывших усадеб. Выбрав место для палатки в полугоре, неподалёку от деревьев, ставим её и идём с Димой дальше – к истоку речки, до которого, как нам говорили, не более километра. Берега её густо заросли осинами, липами и ольхами и в одном месте среди них удивительной красоты старая высокая и раскидистая сосна. Приближаемся к «вершине». Место удивительное, наверное, единственное в своём роде. Исток речки находится под высокой крутой горой – высшей точкой всей округи с геодезическим знаком на вершине. Отсюда склон крутизной около 50 градусов уходит вниз глубокой воронкой; на дне её, из-под земли вытекает сразу речка целиком. Впрочем, сам исток скрыт поднявшейся водой, поскольку речка запружена здесь же рядом бобровой плотиной. Спустившись к воде, с трудом обходим эту воронку и подходим к плотине. Всё тихо, бобров, похоже, всех выловили, но следы их бурной деятельности впечатляют.

Выбравшись на поверхность, вновь поднимаемся к знаку и осматриваем окрестности в монокуляр. Далеко, почти на горизонте, за Доном виднеется станица Перекопская с необычным для этих мест пятиглавым храмом. Кременскую в низине слева не видно за деревьями. Во все стороны расстилается степь, такая разная на двух берегах. Вечереет, к северу за нами отдельные деревья отбрасывают длинные тени. Всё пространство на этом берегу покрыто всхолмлениями и впадинами – бурунами и ендовами, зарослями и перелесками. Потеряться там ничего не стоит, а пойти в ту сторону так и манит. К сожалению, на это нет времени.

Вернувшись к палатке, ужинаем. В наступающих сумерках обращаем внимание, что пасущиеся до сих пор коровы жмутся к нашей стоянке всё ближе. Ночью они непременно подойдут вплотную и разбудят. Чтобы их напугать, достаю сигнальное устройство и выстреливаю яркой «звёздочкой» в их сторону: коровы бегут, задрав хвосты. Теперь можно спать спокойно.

Следующий день был последним, остававшимся на экскурсии. Необходимо было побывать на Акимовском и к вечеру вернуться к Кременской переправе, откуда утром автобусом доехать до Арчеды и сесть на поезд. Прошли мимо хутора и через час вышли к пилораме, стоявшей, как нам вчера объяснили, на месте Акимовского. От пилорамы осталась одна небольшая будка у дороги справа, а за ней, ближе к краю склона и пойменному лесу видны как будто развалины, по-видимому, жилого дома. Уже нет стен, их похоронила под собой крыша, которая ещё угадывается поверх бесформенного хлама. Сохранился лишь один завалившийся угол из бруса, возвышающийся сбоку треугольником. Что-то заставляет меня подойти вплотную. Неужели это и есть дедов дом? Не дождался наследников! Среди хлама, обломков досок вижу характерные декоративные закругления наличников и причелин, такие, как на фотографиях, такие же дедушка воспроизвёл на нашем доме. Маленький уж мелькнул среди гнилых щепок и спрятался. Да, это, скорее всего он, последний из всех построек Акимовского.

По левую сторону сторону просёлка заметны ещё четыре – пять мест, где были усадьбы – среди пустынной луговины – остатки заборов, отдельные яблони, кусты… . Когда то здесь была жизнь, ходил мой дед, его родные и друзья. Около часа один брожу по пустынным полям и перелескам. Что хочу ещё увидеть?… Взгляду не на чем остановиться, время сгладило все следы. Со смутным, труднообъяснимым чувством возвращаюсь к дороге. Поднимаемся на песчаный холм над поймой, любуемся панорамой. Вот и всё, пора уходить и мы уходим. Прощай, Акимовский…

Из впечатлений обратного пути к переправе запомнилось, как во время краткого привала, практически рядом с нами шагах в сорока, среди деревьев две похожие на гончих дикие собаки подняли у нас на глазах и погнали косулю. Вечером купались в тёплом Дону и пораньше залезли в палатку.

Утренняя поездка оставила впечатления: панорама поймы у хутора Выездинского, нефтяные качалки и вышки. Во Фролове безрезультатно ходили на какое-то дальнее старое кладбище, пытались там найти могилу Михаила Васильевича. Там, в новой церкви красивая регентша со стильной наколкой в волосах – ещё более «классическая» казачка объяснила, что мы, скорее всего, не там ищем. Похоже, казачий генотип в большей степени сохраняется здесь женщинами.

Сев на электричку, приехали в Волгоград, так как обратные билеты на поезд были куплены оттуда. Времени на осмотр города не было вовсе. Купили по арбузу и – в поезд. За Арчедой, стоя у окна вагона долго всматривался в темнеющий на закате Кременской кряж.

Донщина – 98

Пусть приключение ещё хоть раз случится.
Сюжет завяжется вокруг живого слова:
Разлукою, препятствием, надеждой,
И обретением, и узнаваньем мест,
Куда изгнанники должны вернуться снова.

Олег Мраморнов
«Река и Степь»

Прошло несколько лет. Желание снова побывать на Дону стало нестерпимым, раз увиденное неотступно стояло перед глазами. Прошлая поездка изменила многое, может, саму жизнь. Ощутимо стал другим после неё, как после крещения во взрослом возрасте. Дон стал теперь и моим. Наполнились ощущениями прежние идеальные образы – запахами увядающей степи, теплом донской воды, светом южного солнца…

Жизнь в этот промежуток, без преувеличения, была посвящена казачеству. Словно в награду за первую поездку на Дон, судьба вскоре привела в Миннац, подарила возможность работать над законопроектом о российском казачестве и его службе, над разработкой положения о государственном регистре казачьих обществ (в более поздней редакции – «реестре»), поучаствовать в попытках малыми силами разработать федеральную программу государственной поддержки казачества, над проектами президентских указов. Все эти наработки потом были востребованы Главным управлением по делам казачества, а законопроект, перед тем как автор лично отнёс его в экспедицию Администрации Президента, ныне покойный министр Н.Д. Егоров подарил своему другу А.Г. Мартынову в качестве основы для его варианта закона.

После зверского редактирования, точнее, выхолащивания А.А. Котенковым нашего законопроекта с выбрасыванием оттуда, в том числе и статьи о казачьих частях организованного резерва, а затем и полной переработке нашей редакции положения о госреестре, пришлось пережить и разочарование в работе, в надеждах сделать на госслужбе что-то действительно полезное для казаков. Добавил горечи и лично Ельцин, сказав Егорову по поводу нашего «закона»: «Ты им (казакам Ю.С.) всё обещай, но ничего не давай». Не было дня потом, чтобы не вспоминал автор эти слова. Тогда к чему были все эти многолетние усилия, переживания, раздача авансов… ? Ещё один обман народа. Прошёлся, иуда, по душе грязными подошвами. Пришло время её почистить.

Снова заканчивался август, теперь мы ехали вдвоём с подросшей дочерью студенткой, а в Кременской и на Поляне нас ждали. Станция Арчеда – начальный пункт маршрута. Первый автобус до Кременской ушёл, не дождавшись поезда. Зато на местном рынке мы вкусили каймака, продегустировали откидное молоко. Появилось время сходить на могилу прадеда. Теперь мы точно знали, что он был похоронен в центре бывшего хутора Фролова, возле деревянной церкви. Сейчас на этом месте, как водится, дом культуры, ровные газоны вокруг и только одинокий памятник Ковалёву,-комиссару дивизии Ф.К. Миронова, — тоже кременскому казаку, напоминает, что когда-то здесь, за церковной оградой было кладбище. Подошли с восточной стороны, постояли. Где-то рядом под этой ровной травкой Михаил Васильевич.

Вернулись к вокзалу, дождались автобуса и – на тебе, он привёз на поезд Олега, которого мы надеялись застать дома. Друг нас успокоил, пообещав, что все заботы о нас возьмёт на себя его молодой сосед и товарищ Сергей и что мама его уже нас ждёт. С тем мы его и проводили, а сами сели в автобус и покатили.

К вечеру, миновав пески, с молодыми и старыми сосновыми посадками, несколько хуторов, лесничество, спустились в займище и мимо Разинского дуба подъехали к переправе. Добрые люди окружили, окутали нас заботой на все эти несколько счастливых дней, но новая грусть сквозила на этот раз во всём, что нас окружало.

Когда-то, кажется, совсем недавно, в девяносто втором Анатолий Васильевич не без гордости называл свою Кременскую «козырной станичкой». Жизнь тогда ещё не успели поломать, и она катилась по инерции скудная, но привычная. На полях споро шла заготовка кормов, по реке нескончаемым потоком шли баржи-самоходки, не раз видели мы стада скота. Теперь признаки хозяйственной деятельности практически исчезли. Дон был пуст абсолютно, как и окружающие поля. Совхозное стадо украдено, угнано и продано на мясо. Постройки совхоза разворовываются, школа пустеет, газ из проржавевших труб рвётся наружу и горит в нескольких местах на улицах вечным огнём. Кажется, выросло в Кременской только поголовье гусей на частных подворьях. Как говорят местные остряки, их отлёт на север в копчёном виде начинается во второй половине августа. Что изменилось к лучшему, так это экология. Рыба уже отреагировала на упадок транспорта. В Дону появилась стерлядка, а на пойменных озёрах у Лебяжьего этой весной, впервые за много лет, снова поселились лебеди.

Едва приехали в Кременскую, в тот же день отправились на кладбище, столь поразившее в прошлый раз. Кажется, что за шесть лет оно заглохло ещё более. Добавилось только этих нелепых среднерусских оградок среди старинных надгробий, а ведь кладбище огорожено. Глубже ушли его надгробные плиты в засохшие, полёгшие к осени травы. Ещё гуще разрослись на них лишайники. Когда-то на этой плите я мог прочитать всю надпись, а теперь только «сотникъ… ». Остальное скрыто под желтоватой коростой. Уже и не вспомнить: кто же это был, не назвать по имени. И таким от всего этого повеяло не прежним умиротворением, (в купе со всем увиденным в этот приезд), а безсилием и тщетой жизни перед ходом времени, что сдавило душу, как тисками. Обида пришла от небрежности станичников, задавленных своими заботами, к этому музею под открытым небом. Опустился на колени, безо всякой надежды оторвал лишайники, и вдруг открылось: «… Наследышевъ Михаилъ Николаевичъ 1798 – 1849». Не знаю, как там сотнику на том свете, а мне на этом, точно, полегчало, почти физически ощутил.

Очень хотелось нам посетить Вознесенский войсковой монастырь, в прошлый приезд он ещё не существовал. Ведомые Сергеем, мы прошли около восьми километров пойменным лесом вдоль берега вниз по течению, миновав луговину, откуда Кременская в последний раз переселилась к её нынешнему месту расположения, мимо нависающих над дорогой скал, мимо заглушенных газовых скважин, пока из-за крутого склона не увидели главы Вознесенского собора. Уже несколько лет монастырь считается действующим, но собор, по-прежнему, стоял без куполов. Его пустые, страшные барабаны, как будто беззвучно взывали к небу. Чем ближе мы подходили к былой святыне Войска Донского, тем более тяжёлое впечатление она вызывала, настолько, что фотографировать не хотелось. Попался навстречу иеромонах, высокий, полный, в камилавке и развивающейся мантии, такой «самодостаточный», что мы и обратиться не посмели. Его идеально опрятное одеяние поражало на фоне окружающей разрухи. Отец «строитель» направился к такому же аккуратному домику с телевизионной антенной на крыше.

Собор стоял не только без куполов, но и с разобранными приделами, обмотанный металлической сеткой, чтобы скот, гуляющий по двору, не забредал в алтарь.

Как же нам, всем троим, хотелось тогда пить! Наелись перед дорогой изумительных судачьих котлет, и вот – результат. Трудники добродушно угощали нас из глубокого колодца, казалось, самой замечательной водой и советовали сходить на святой источник, что выше по склону.

В самом монастыре среди нескольких трудников настоящим монахом оказался один инок — отец-эконом Трофим. Соскучившийся по собеседникам, он сходу начал знакомить нас с его удивительной историей, с различными легендами и преданиями. Он буквально излучал доброту и сыпал информацией. В конце он что-то сказал по поводу моей «жены»… .

-Батюшка, да это же ребёнок, это дочь моя!

-Ой, а я-то ведь и не смотрю.

Тут только осознаю свою безтактность, — позволил Марии идти в монастырь в шортах. Встреча с этим милым человеком – тоже незабываемое впечатление.

Возвращаться пришлось в темноте. Выйдя в дорогу во второй половине дня, мы надеялись переночевать в монастыре, но где там! Отцы пустынники первых веков жили, вероятно, лучше. За прошедшие годы удалось восстановить ограду, и всё. А прежде монастырь процветал. Войсковые атаманы делали сюда огромные вклады, украшали храм пудами серебра. Нынче на Дону аж два атамана, но обоим невдомёк помочь обители. Рядовые казаки, впрочем, монастырь не забывают: используют как учебно-тренировочную базу допризывников… .

На добрую память

Просыпаюсь от лёгкого дробного топота, проносящегося по полу. Открываю глаза и вижу известково-белые стены, белый потолок. Посередине белой стены старый, явно составной, фотопортрет чубатого казака средних лет в пиджаке и фуражке, и его жены. Комната почти пуста, но рядом со входом стоит огромный старый сундук, весь обитый синевато-фиолетовой жестью, а по ней — в косую клетку – ещё и узкими лентами жёлтой. На сундуке щеколда с гравировкой, свидетельствующей, что это изделие Санкт-Петербургских умельцев принадлежало казаку Лейб-Гвардии Е.И.В. наследника Цесаревича Атаманского полка, тому, что изображён на фото в 1926 году.

За сундуком на кровати спит Мария в своём тренировочном костюме поверх одеяла. Устала с непривычки: ранний подъём, да ещё километров восемь от переправы. Хоть и шагалось нам сюда легко, но едва лишь зашли в эту комнату, выслушали рассказ хозяйки о происхождении «дембельского» сундука и фотографии, о том, что в двадцать шестом году «началось послабление для казаков – разрешили фуражки носить и себя казаками называть», приклонила голову к подушке и — готова.

В этот раз мы шли на Поляну уже в надежде на встречу и отдых у Марии Львовны Чудиновой, дочери прислуги Моисеевых. Раскулаченная ребёнком, она затем участвовала в Отечественной войне, вышла замуж в Москве, но каждое лето проводит в Чернополянском, в этой хибарке, глядя через проулок на отнятый когда-то родительский дом. В девяносто втором году мы её здесь не застали, но все указывали на неё, как на одну из немногих коренных жительниц. По возвращении дядя Володя и Дима нашли её в Москве, затем через три года приезжали сюда вместе с Сергеем, а теперь и наш черёд. Мы познакомились, договорились что приедем к ней в Поляну и Мария Львовна уже несколько дней ожидала нашего появления. Чувствуется, что она действительно рада гостям, нарушившим её летнее одиночество. Чем-то позвякивает и тихонечко что-то напевает себе под нос. Чем-то угостит? Кажется, блинами, вот бы с каймачком.

… И снова топот лёгких лапок по полу. Это кошки, почти ещё котята – сёстры из одного выводка – наша и соседская, что пришла в гости и теперь носятся по крашеным половицам, а хозяйка, глядя на них, полумашинально напевает одно и то же: «Ой, вы кошки, кошки – дилибошки».

Дилибошки… и вдруг кто-то мне снова подсказывает, как когда-то в девяносто втором: «Делибаш, не суйся к лаве… ». А дальше – уже сам вспоминаю вполне осознанно:

«Перестрелка за холмами;
Смотрит лагерь их и наш;
На холме пред казаками
Вьётся красный делибаш».

Вот это находка, словечко из 1829 года, занесённое из похода! Есть ли оно в словарях донского говора? Счастлив, пожалуй, более, чем на охоте, когда ягдташ начинает оттягивать добыча.

Кроме Марии Львовны в Чернополянском сейчас живёт и её подруга, тоже зенитчица-фронтовичка, Елена Петровна Бойко, урождённая Ребикова. Приезжает она из Волгограда. Уже зная кое-что о здешних дворянских родах, спрашиваю, не дворянского ли она происхождения. Смеётся: «А как же. В Кременской даже поговорка была: «На Поляне все дворяне. Здесь не только Моисеевы с Антоновыми. Вокруг ещё офицерские участки были». На следующий день решили сходить на Акимовский все вместе, ведь Елена Петровна оттуда родом.

Снова дорога от речки вверх, к бурунам, затем – три километра направо, вдоль вылезающих из поймы лесистых мысов. За шесть лет от лесопилки не осталось и следов. Пусто и на том месте, где когда-то стоял дом с голубыми ставнями – ни одной доски, лишь холмик неопределённого хлама, исчезли и признаки прочих усадеб. Мы проходим дальше, куда нас ведёт проводница. «Вот здесь, над ручьём мы жили, левада плетнём огорожена была. Потом мы в этом плетне папину шашку нашли вплетённую, рукояткой вниз. Его уж с нами не было… ». Теперь здесь ничего нет, абсолютно пустая площадка, лишь жидкая травка по ровной песчаной почве, как будто и без признаков культурного слоя.

Пустынный просёлок меж зелёных перелесков уходит дальше к Лебяжьему (в старину – Лебяженскому), а мы возвращаемся. На пологом холме, что возвышается у начала былого хутора, возле бывшей лесопилки, вдруг вспомнив давнее московское желание, достаю из полевой сумки маленькую газовую «Перфекту», досылаю холостой патрон в патронник, поднимаю над головой. Поворачиваюсь лицом на юг. Там, за ближними лесными верхушками зеркалом блещет Дон, стоят на том, крутом берегу тополёвые рощи и на пределе видимости, в мареве чуть заметен Острый курган. «Упокой, Господи, души рабов Твоих, воинов Всевеликого войска Донского на брани и от смуты убиенных, и в мире скончавшихся». Стреляю раз и вдруг, догадавшись, вдогонку говорю: «Во имя Отца… », и ещё — «… и Сына», и снова — «и Святаго Духа». Казачки торжественно добавляют: «Аминь», а Мария Львовна к случаю говорит: «У меня в конце войны тоже такой был, трофейный, «Лилипут» назывался».

Бредём обратно, обращаю внимание на тонкие травяные плети, пересекающие дорогу. Мне поясняют, что это растение называется «Ведьмина метла». Разговор меняет направление. Старушки вспоминают, что «здесь нечисто». «Вот на этом месте меня нечистая сила пугала. Появилась лошадь белая, идёт сбоку издали, потом как налетит, будто стоптать хочет и раз, и другой, и вдруг пропала».

По возвращении с Акимовского, мы долго сидим вчетвером, коротаем вечер на скамеечке перед маленьким летним домиком Елены Петровны. В двух шагах журчит своей кристальной струёй Чёрная речка. Вспоминая деда, ходившего сюда в школу, приобнял дочь и говорю: «А теперь вот Машенька у нас чадунюшка». На это Елена Петровна заметила: «А знаешь, как любимую у нас зовут? – Жалюшка».

Наступает ночь, и Мария Львовна начинает торопить нас. Она, определённо, чем-то встревожена. Может, опасается, что мы засидимся до той поры, когда начнёт жутко кричать филин. Мы видели его днём, он живёт в деревьях ниже по речке, но, я-то его, слышал. Он разбудил меня прошлой ночью. В этом полубезлюдном хуторе ей есть чего бояться, может быть волков? Они, как я уже знаю, ходят сюда и летом. Спрашиваю, но хозяйка молчит.

Утром, проснувшись раньше всех, выхожу во двор. Тихо и пусто. Абсолютно заглохший огород без следов человеческого вмешательства. Из песчаной почвы здесь и там торчат вперемешку стебли помидоров с огромными мясистыми плодами и серебристые кусты полыни. Удивительный край. Солнце только встаёт, но тепло и ни следа от ночных страхов. У забора ветхий, турлучный, давным-давно пустой катушок овечий или козий. Неудобно, конечно, но хочется чего-нибудь материального на память. Тишина придаёт решимости. Отворяю дверь и вижу свалку старых чугунов, прочего хлама и, в том числе, лёгкую летнюю подкову, сильно сношенную. Вот и подарок на счастье. Теперь можно уходить.

Прощаясь, Мария Львовна прошла с нами от домов по дороге к Дону. Мы остановились посреди абсолютно пустой и ровной луговины перед хутором. Весной она, должно быть, вся в цветах. Когда-то здесь было одно из прежних мест размещения городка, предшественника Кременской.

-«Вот это и есть Чёрная Поляна. Когда-то городок казачий здесь был. Сожгли татары, осталось только обгорелое место – так и пошло название. А подальше в лесу есть ещё казачий городок, — место так называется на берегу ерика заглохшего, с километр отсюда, как пойдёте – от дороги слева будет. Уже совсем болото стало и насыпь на берегу. Я там как-то кожаный чирик в земле нашла или, может, женскую туфлю».

Вернувшись в Кременскую, сообщаем нашей хозяйке Лидии Алексеевне, что собираемся в обратный путь. Тогда она ведёт нас показать свой второй дом, в котором не живёт. Проходим мимо дома культуры перестроенного из церкви. На фасаде виден полукруглый свод. Перед ним виднеется памятник Ленину. Хозяйка наша вспоминает, как в конце войны она ребёнком, вместе с матерью проходила мимо него, только что установленного. Дело было на Пасху и мать, дав крашеное яичко, послала её к Ильичу. «Пойди, положи, он ведь тоже крещёный».

Придя на место, фотографируемся на тенистой улочке у белёных стен с голубыми, как у всех, ставнями. Со двора дом выглядит осанистей. Всходим на высокое крыльцо, открываем. Обстановка напоминает этнографический музей. Горка с посудой, самовар на столе, покрытом скатертью, иконы в окладах, вязаные крючком подзоры у высоких кроватей с никелированными шариками, и подушками пирамидкой; по стенам – фотографии бывших хозяев: чубы, погоны, шашки и мундиры. Этот дом достался раскулаченным и изгнанным из собственного жилья родным моего друга, когда остатки их семьи из жалости приняли в колхоз. Его хозяева были отправлены по этапу в полном составе и уже не вернулись.

Оказывается, была и ещё одна цель у нашей экскурсии –предложить продать это великолепие москвичам; и цена-то смешная, но в Москве что-то случилось в наше отсутствие, говорят, «дефолт» какой-то. Нам показывают изрядных размеров летнюю кухню с жилой комнатой – ещё один домик. Здесь у Лидии Алексеевны ещё один огород, побольше, чем возле нынешнего дома, а на нём — арбузы, хотя и небольшие из-за отсутствия регулярного полива. Нам вручают парочку сладких – в подарок.

Вместо эпилога

«Что ми шумить, что ми звенить
давеча рано передъ зорями?»
Слово о Полку Игореве

Что же так сладко ноет в душе с тех пор? Что продолжает по возвращении «в леса» беспокоить и тянуть в эту степную даль? Что хочу ещё найти, увидеть на исчезнувшем хуторе или в умирающих станицах, что оставил здесь?

Видно ещё не всё изведал. «Пусть приключение ещё хоть раз случится!..». Пройти бы теми дорогами, где дед десятилетним за двенадцать верст носил поломавшийся пугач, чинить к лебяженскому кузнецу, увидеть тот Гадючий лог с привидением, но лучше бы в солнечный летний день…

А ещё хотелось бы снова оказаться над истоком Чёрной речки. Заглядеться через пойму на Дон, на кручи и покатые поля «крымской» стороны, с еле видным отсюда Острым курганом. Обернувшись на голубом просторе, отыскать на горизонте силуэт перекопской церкви. Да ещё бы разок заночевать под чаканной крышей на Черной поляне; поклониться расстрельному кресту на Плоском кургане, и Семибратской могиле, и Августовской иконе, и Разинскому дубу, пока жив он еще. Найти бы, наконец, на берегу заболотившегося ерика заросший дубовым лесом казачий «старый городок». А ещё хочется, переплыв протоку, ступить на Чёрный остров с озерком посередине, и, после всего, опустившись коленями в песок, снова припасть к сладким струям Чёрной речки, почувствовав себя в конце пути.

Автор выражает свою признательность Сергею Викторовичу Корягину, проделавшему большую работу по изучению и восстановлению родословия новогригорьевских Антоновых.

Ю. Сухарев

Новогригорьевские Антоновы

Василий

I

Прохор

II

Конон, Иов, Прокофий

III

Потап, Афанасий, Кондратий, Ерофей, Алексей

IV

Илья, Иван, Михаил, Лука, Иван, Епофродий, Василий, Семен

V Афанасьевичи

Михаил, Михаил, Степан, Виссарион, Иван, Пётр, Василий

Александр, Гавриил, Василий, Михаил

Гавриил,

Михаил

VI

Михей Михайлович, Матвей Михайлович, Василий Иванович

Григорий Гаврилович Александр Михайлович Елизавета Михайловна

Степан Степанович, Владимир Степанович Пётр Михайлович, Виссарион Гаврилович Владимир Михайлович, Павел Михайлович

VII Зинаида Михайловна, Лидия Михайловна, Надежда Михайловна, Татьяна Михайловна, Василий Михайлович, Алексей (Леонид) Михайлович

Лидия Васильевна

Валентина Леонидовна

VIII

Казачьему роду нет переводу?

Приложение: записная книжка курсанта Болшевского военного инженерного училища Антонова Л.М.

На обложке: Антонов
Болшево 28/ VII– 41 г

Записки № 2

5.08.41

Две недели в училище — и кажется, что здесь уже пробыл безконечно долгое время. Кажется, что здания, двор и все окружающие предметы давным-давно виденные и давным-давно знакомы, кажется, что в этой обстановке уже целый век и наоборот, то, что было до мобилизации и войны кажется давным-давно прошедшим, далеким туманным рубежом или давно прожитым, или несуществующим в реальной жизни вовсе.

Страшное значение имеют на человека жизненные перемены. Я хочу сказать это именно в перспективе времени как четвертого измерения. Чем больше у человека перемен в жизни, тем жизнь длинней и наоборот, чем однообразнее жизнь – тем она короче. И прожитые годы мелькают в сознании, как нить телеграфных столбов среди безкрайней равнины, и чем ни дальше столбы, тем в перспективе расстояние между ними меньше и меньше.

Так и прожитые годы однообразной серой жизни в воспоминании выстраиваются короткими, лишенными чего-либо существенного рубежами – чем дальше, тем короче.

13 сентября 1941 г.

Вот как бежит время. Быстро, однообразно и гладко, как по идеально гладкой наклонной плоскости – быстро, равномерно и без толчков. Все ближе подвигается к близкому неизвестному будущему, которое вот-вот встанет перед тобой во весь рост и заслонит все окружающее. Что будет?!

Будущее не страшит и не пугает. Пожалуй, здесь сказывается сознание неизбежности и долга. ещё Лев Толстой, когда описывает состояние князя Андрея перед смертью,-удивительно точно подметил то состояние отрешенности от всего земного, равнодушия ко всему, даже самому дорогому и любимому. В этом много жизненной правды. Откричались по мне, отплакались. Посторонние знакомые провожали, кажется, все примерно с такими мыслями:

-Жалко. Хороший парень уходит, и вряд ли ему вернуться. Ну, да что сделаешь, разве мало таких погибает? И сейчас же их мысль переключается на заботу о себе, о том, когда его придет очередь.

Жена надрывалась, плакала в безысходной тоске и отчаянии, с обычной своей проницательностью предвидя грядущее. Таяла на глазах, но кризис уж миновал, хотя ещё болезнь тяжелая, горе безысходное, но главное, – она покорилась неизбежному и это для неё к лучшему. Уже в последнее свидание она была спокойнее и рассудительнее. Так, что отплакались и отпрощались. Теперь, пожалуй, надо выбрать время и с собой попрощаться. Подвести итог 28 лет прожитых. Странно и не совместимы две вещи. Во-первых, ничуть не жалко оставлять жизнь, прерывать её на 28 летах. Но, надо не забывать, что лучшая пора возможностей прошла и лучшая пора жизни тоже, и будущее уже не принесет ничего «существенного». Конец в 28 или в 58 (Леонид Михайлович умер в 58 лет), разницы особой нет. Но сознание неизбежности не рождает ни чувства пессимизма, ни чувства отреченности от чего-то, нет. Даже наоборот, жизнь я люблю сейчас, по-моему, больше, чем всегда. И, если можно так выразиться, больше её чувствую, больше ценю и больше понимаю.

Странное противоречие. С одной стороны любить жизнь, с другой – прощанье с ней без сожаления, но мало ли бывает противоречий в жизни, а в анализ этого не хочется вдаваться – может быть после.

Таня прислала открытку. Пишет, опасная или не опасная моя специальность? На передовых буду, или в тылу – чудачка. Надо написать ей, что обязательно в тылу, за тридевять земель от фронта. Пусть успокоится, а то ей бедняжке самой (не?) до себя.

Сейчас как-то особенно часто и особенно рельефно вспоминаются давно-давно забытые жизненные эпизоды. С поразительной ясностью, вплоть до красок. Лица людей, слова их и движения, и странно, что воспоминания не трогают меня и не волнуют. Картины сменяют одна другую, и я рассматриваю их как посторонний зритель, равнодушно, даже с некоторым любопытством.

Как-то недавно вспомнился мне заразный барак, в котором я лежал в брюшном тифу в 1931 г. Так представился настолько четко и ясно, как будто я сейчас его видел и лишь на минуту закрыл глаза. Помню все, как были расставлены койки, тубаретки, как яблоня застилала все окно, как я учился ходить. Боже мой! Я прямо снова пережил, буквально пережил некоторое время в этой больничной обстановке.

Или еще: тот же 1931 год. Владикавказ. Тяжелые дождевые тучи застлали небо. К вечеру, разорвав июльскую духоту, хлынул дождь. Сначала сплошным ливнем, а вечером пошел мельче, монотонней, и, наконец, стих. Я шел по бульвару. Темная, глухая улица. Ни души, тихо… . Только порывы ветра стряхивали на голову с акаций брызги воды. Огни в домах загашены, только помню одно освещенное ярко-ярко, сквозь тюлевую занавеску бросало сноп света на мокрую мостовую.

В комнате кто-то играл на рояле. Я не помню что, да и вряд ли и тогда знал, что именно, но звуки мягкие, удивительно нежные, целым каскадом вырывались из окна – казалось, что сама жизнь, не эта, а иная, очищенная от всего грязного, духовно чистая, облагороженная, была выражена в музыке. И освещенное открытое окно, задернутое вздрагивающей от ветра занавеской, вело в иной, недоступный, полный красоты мир, так непохожий на мокрую, темную, всю размытую дождем, безлюдную улицу.

Я долго стоял и не мог оторваться, смотрел и слушал, но музыка кончилась, окно закрылось. Со мной была только одна холодная и неприветливая улица.

18 сентября 1941 г.

Холодно!! Безпрестанно холодно с утра до вечера. Это мерзкое ощущение дрожи во всем теле. Не даром есть два слова: «морозно» и «холодно». Мороз действует извне – холод пронизывает насквозь, действуя сразу на все органы и в первую очередь на психику. Человек дрожит и морально слабеет, чувствует себя безпомощным и жалким. Он неспособен в это время к активным действиям.

Так идут дни за днями, до поразительности однообразны. С утра, в жидких, сизых сумерках рассвета команда: «Подъем!!!» и сразу вступаешь в полосу холода. Он действует без перерыва до обеда. Затем настает маленький перерыв и снова — до ужина. Так кончается день и начинается снова – цикл завершился для того, чтобы повториться вновь. Жизнь проходит буквально не объемна(я), а в одной плоскости, настолько ясной, что её прямо можно изобразить схемой. Есть начало и конец, и середина, вся заслонена последним днем, который, будучи до мелочи похож на своих предшественников, заслоняет их полностью, без остатка, как вехи в створе, заслоненные последней, самой близкой к наблюдателю вехой. Изредка только бывают яркие вспышки – это свидания с родными.

Семья, Боже мой! Я в прошлый раз писал и глубоко ошибся – нет еще, не отболело и не отплакались – это плохо, но в этом и цена людям. Эти отношения уже перерастают все обычные человеческие. В этом великое значение человеческой души.

Теперь, и к моему великому несчастью, только теперь, на конец 8-го года совместной жизни, я только начинаю полностью оценивать все величие и глубину её души; чрезвычайно цельную натуру, которую жизнь не разменяла и не стерла всей её многогранности. Я многим виноват перед ней, но это меня не угнетает. Перед своей совестью и честью я могу твердо сказать, что всем остатком моих дней я исправлю все зло, причиненное ей. Только хватит ли этих дней – вот в чем вопрос.

20-е сентября 1941 года.

Сегодня ровно 2 месяца как я в армии. Отчетливо помнится последний день. Накануне были с Лёлей на огороде, окапывали картошку. Отличный, теплый, тихий летний вечер. Ушел на дежурство. Дали винтовку, и тут появилось какое-то предчувствие. Небо заволокло тучами, стало холодно – опять как предвестник будущих невзгод. Ночью принесли повестку, а днем взяли – вот и все. Взяли двадцатого числа.

У меня какая-то мистическая вера в двадцатое число. Целый ряд крупных событий происходило именно 20-го числа и все события именно полезные и счастливые. Конечно – это случайность, но как-то сама жизнь заставила верить в это число. Может статься, что и эта перемена — к лучшему.

Сегодня опять холодно – нудное и отвратительное ощущение безконечного холода, который пронизывает до мозга костей. Первые признаки осени – этой любимой поры года. – когда утра с туманами застилают все предметы и потом, под действием солнца, они рвутся на клочки и безформенными клочьями, нехотя тянутся от земли, незримо тают и исчезают, оставляя на желтеющих листьях, траве, темный след густой росы и первых утренних заморозков.

Листья становятся какие-то воздушные, как будто прозрачные, а небо, небо особенное, высокое и синее–синее. В такие утра воздух прозрачен и разрежен.

Особенно хороша осень в Нальчике – такого разнообразия красок не дает там ни одно время года. Природа умирает в величественной тишине и спокойствии. Но не в этом замечательна, отличительна и хороша осень. Что-то неуловимое, — ни смерть, ни жизнь, а среднее между ними. Полное и спелое, насыщенное жизнью и выросшими плодами жизни лето и природа умирают. Вот этот переход к смерти без слез и страданий, в великом спокойствии и сознании исполненного долга. Почему так умирать не можем мы, люди – синтез природных дарований, мы – наивысшее создание природы?

В самом деле, с первых сознательных дней человек знает, что умрет – умрет обязательно и непременно, и это при жизни его не волнует и не огорчает. Когда же наступает эта минута, здесь приходит все, и горе по прошлому, и страх перед будущим, и желание жить, и нежелание умирать – все. Всю жизнь живет, знает о смерти и смерть принимает как несчастье, как неожиданность, а не как естественное явление – ну, скажем, как заход солнца.

Человек должен приготовить себя к смерти – разумом прочувствовать и промыслить её – понять ее, и, если можно так выразиться, — встретить её вполне подготовленным.

Толстой, говоря о князе Андрее, видимо хотел сказать примерно то же, что он подготовился к смерти, будучи живым, но только с той разницей, что это произошло помимо его воли – он умер будучи ещё живым. Здесь же надо быть живым, но прочувствовать смерть, чтобы быть готовым умереть. Вот и все. Почему природа может, а человек нет?!

23 сентября 1941 года

Итак, сегодня 29 лет. Такие дни бывают редко – один раз в год. Крупные события и даты в жизни человека становятся вехами на его жизненном пути, уходя из жизни и скрываясь в сумерках пройденных дней. Чем ни больше они, тем дальше видны и заметнее в сероватой дымке прошлого. И в такой день, когда вспоминаешь прошлые даты, невольно мысль устремляется в будущее.. Да, в будущее, которое теперь как никогда актуально. Что будет? Буду ли я встречать свое тридцатилетие живым, или гнить среди поля, вот вопрос, на который нельзя получить ответа.

Какой был день – очень холодный, ясный рассвет и приметная дымка тумана над землей. Целый день занятий по переправам в парке – тот же пронизывающий холод. Вечером, раньше обычного, в девять часов — тревога. Вот и все. Ну, что же. Подождем следующих…

8-го Октября 1941 г.

Итак, завтра выезд. Куда, зачем – это, как и следовало ожидать, неизвестно. Хочу найти в себе следов страха перед близким и неизбежным – их нет. Это очень хорошо. Скорее есть чувство любопытства перед этой неизвестностью, ожидание каких-то новых и больших перемен. Вероятно, на самом деле все это будет происходить совершенно не так. Как представляется. И как бывает буднично и незначительно.

Почти сутки потратил, чтобы дозвониться Леле, даже ночью вставал, думал проститься напоследок, но не пришлось – провод оборван. Что ж, может быть это к лучшему. Лучше и легче для неё поставить её уже перед совершившимся фактом, нежели трепать нервы ей при прощании, а они ей ой как нужны!

Представляю. как они получат письмо. Конечно, она не поверит и догадается о причине. Заплачет горько-горько и скажет Валюшке: «Ну, доченька, нет с нами папки! Уехал.» И у той сразу потемнеет личико, и будет она расспрашивать, куда и зачем уехал папа, а та разве сможет что-нибудь разъяснить?!

Вот, что тяжело и больно. Корни жизни оказываются не во мне, а в них. Поэтому то о себе меньше всего и думается, а все мысли там, с ними и тяжело до невозможности.

Странное ещё одно свойство я приобрел за последнее время. Это – реально видеть все прошлое. Настолько реально, что, будто бы я его снова переживаю. Картина за картиной встает прошлая жизнь. Стоит закрыть глаза, как они начинают всплывать одна за другой. Удивительно приятное ощущение. Я никогда доселе ничего подобного не ощущал. Ну, да посмотрим, что будет дальше.

29 октября местечко Л.

Москва 25 октября 1941

Только кончилась воздушная тревога. Самолеты отогнал рассвет. Тяжелые, нависшие тучи, резкий ветер с дождем, серо-синеватый полумрак рассвета. Мокрые стены домов. Зябко кутаясь в пальто, бежит и торопится публика. Огромное количество военных, но не военных довоенного времени, а именно тех, от которых ещё пахнет порохом.

Москва мало узнаваема. Изменился какой-то внутренний дух города. Он как-то сжался и поблек. Ни смеха, ни улыбок, а лишения, горе, и, в лучшем случае, печать торопливости и спешки у всех на лицах. Одеты тоже, почему-то, очень бедно.

Еще только шесть. Только наступающий день изгоняет мрак из глубоких, застроенных переулков, а нет ни одного магазина, около которого не было бы длинного хвоста очереди. Бедный народ и бедный город, сколько же лишений и горя у тебя впереди. Вряд ли многие это представляют, что впереди безумный все поглощающий кошмар.

Город на грани гибели. Город-гигант обречен. Это чувствуется во всем, в разговорах, в действиях людей, в настроениях. Удивительно много фатализма. По-моему это наиболее распространенное, да и наиболее правильное настроение.

Как счастье рождает несчастье! Странное дело – последние свидания с Лелей. Целые события, целое большое счастье.

Я много наблюдал за ней. В начале свидания, вернее ещё до него, она только думает о нем, но не о его конце. Время проходит, близится конец, она начинает беспокоиться, начинает с тревогой глядеть на часы. Чем ближе конец, тем сильнее страдания и, наконец, разлука – здесь горе и слезы. Я несколько раз спрашивал, может быть свидание хуже, только горе. Она отрицает, хотя я всё-таки думаю, что здесь есть частица правды – по свойству всех людей получать сладкое, не задумываясь над последующей горечью. И даже после этого цикла, (если) у человека спрашивают, хочет ли он повторения всего этого, он всегда ответит согласием, зная, что будет миг счастья, за который он может заплатить всем. Все это потому, что у людей слишком мало счастья, и они покупают его любой ценой.

30 Октября 1941 г

Ехали ночью. Большая асфальтированная дорога была пуста и безлюдна. Машины стали на заправку, и вот впереди по дороге появилась безконечная цепь узких горизонтальных полосок света. Дорога впереди делала изгиб и огоньки, двигаясь по дороге, то собирались, то причудливо разбегались и рассыпались. Это шли машины с пригашенными, закрашенными фарами, где были оставлены лишь узкие полоски для света.

Холодная, звездная ночь. На горизонте блестящие звезды разрывов зениток. Изредка издалека – глухой, как бы подземный грохот разрывов.

Цепь машин уже подошла вплотную. Вот уже одна за другой проносятся мимо нас, – полные людьми в касках с поднятыми капюшонами плащей. Войска стягиваются к фронту в полном боевом вооружении. Немое безмолвие царило среди них и печать какой-то отчужденности и небытья уже лежала на них, как будто бы они уже переступили тот страшный рубеж и уже ни одна человеческая воля не сможет отвести страшный рок, нависший над ними. А машины все шли и шли, появлялись из темноты немые и безмолвные и исчезали, поглощенные тьмой. Холодные звезды, да разрывы зениток были их провожатыми.

5 ноября 1941 года.

Скоро месяц, как из училища. Все думали – на фронт, а оказалось – на отдых. Это хорошо. Главное в этом отдыхе то, что два раза был дома. Можно ли переоценить это счастье? Плохо только то, что мы не умеем по-настоящему глубоко ценить счастье.

Сейчас каждый час пребывания дома – праздник, а сколько этих часов было за 8 лет? Много сплю, много ем, и очень мало работаю. Это хорошо. Необходимо нужно немного отдохнуть и физически, и морально. Дни проходят однообразно, но я, конечно, ни на что не жалуюсь и не скучаю. Память стала большой библиотекой, откуда я черпаю очень многое и живу с ней.

Москва 10 ноября 41 г

Кромешная тьма. Улицы и переулки, застроенные громадными многоэтажными зданиями, кажутся какими то мрачными ущельями, по дну которых скользят сплошным потоком еле различимые вблизи силуэты людей. В темноте они безпрерывно наталкиваются друг на друга, извиняются или бормочут проклятья – смотря по обстоятельствам.

В чернильную тьму резко врывается десятками надрывных голосов сигнал тревоги…

На обложке:

Записки о тебе,
Моя милая, дорогая
и безконечно любимая.
Пусть твои воспоминания
Дополнят остальное.
Горячо любящий тебя Леонид.

Заметки № 3

24 августа 1941 г

В жизнь она вошла неожиданно и сразу заняла в ней доминирующую роль. И раньше я слышал о ней, и даже видел несколько раз, но издали и мельком. Вспоминается первая встреча. Конец жаркого августовского дня на Кавказе. В раскаленном мареве туманные очертания горных хребтов, спеющие кукурузные поля, пыльная дорога. Глухой железнодорожный разъезд, обсаженный каштанами, выделялся зеленым оазисом среди полей. Я сидел на перевернутой колоде в тени, отдыхая от утомительного пути, ожидая поезда. Она пришла с сестрой, обе в коротких светлых платьях, неся туфли в руках.

Проходя мимо меня к колодцу, взгляд её равнодушно мельком скользнул и по мне. Скоро подошел поезд, и они затерялись в толпе. Во второй раз, этим же летом она прошла совсем близко от меня и взгляд её больших, черных и удивительно глубоких глаз мельком остановился на мне внимательно и изучающе. Я был болен, хил и беспомощен. Она прошла в другую комнату: высокая, стройная, здоровая, далекая и недоступная.

С тех пор прошло два года. И однажды вечером, когда мы с братом собирались ужинать, она неожиданно вошла. Я сразу узнал ее. Я узнал бы из тысяч и тысяч ей подобных. Есть люди, встреча с которыми, даже самая мимолетная и ничего не значащая не забывается никогда. Она сразу заговорила громко и оживленно, стараясь скрыть смущение, охватившее ее, очевидно, за неожиданное посещение, и неожиданную обстановку. Разговор вскоре стал общим.

Ее слова – Видите ли, я пришла к вам сразу по двум поручениям. Во-первых, Надя велела принести ей носовой платок, а во-вторых, она говорила, чтобы вы сейчас же шли на вечер, и третье – продолжала она смеясь – третье я добавлю от себя: что нам действительно надо сейчас же идти на вечер и проводить меня, потому, что темь жуткая и я боюсь.

Мы, разумеется, выразили готовность следовать за ней. На дворе была тьма кромешная, черная, бархатная, будто бы осязаемая. Так темно бывает только на юге, и притом летом, так, что протянутую вперед себя руку нельзя разобрать, а звезды, яркие-яркие, кажутся как бы подвешенными маленькими светящимися точками на фоне дорогого, бескрайне раскинутого бархата. Я взял её под руку и мне показалось, что уже давным-давно, но только не здесь, а где-то в той, безсознательной жизни мы были самыми родными и близкими.

Вечер был обычный, учительский. Такой, какие устраивают учителя после конференции при окончании года во всех районах страны – те же разговоры о летних каникулах, те же танцы, игры, смех, мелкие любовные интрижки и, конечно, небольшие сплетни, а иногда и большие. Здесь максимум и минимум зависит от подбора и качества кадров. И, всё-таки, этот вечер был особым и отличительным из всех вечеров в моей жизни – на нем была она и я мог говорить себе: «Я с ней, на вечере» или «»Я был с ней на вечере». Хотя, в прочем, на самом-то вечере мы были очень и очень мало, но были везде и были все время вместе, вернее я не отходил от неё ни на час, ни на одну минуту. И когда она разговаривала с кем-нибудь из своих многочисленных знакомых, мне было неприятно, что она уделяет внимание кому-то другому, помимо меня.

Домой шли целой кампанией. Огромная луна, как-то неожиданно выкатившаяся из-за горизонта, мгновенно изменила все, придавая всем предметам какую-то сказочную и таинственную форму. На душе было удивительно легко и весело. Жизнь представлялась широко открытой дорогой. По ней идти легко и приятно. Казалось, что все возможно, все доступно, что все в твоих силах, и везде была она. Казалось, что каждое слово, каждое движение, полно ею, сделано для неё и принадлежит ей. Так было тогда, в этот чудный и волшебный вечер, за которым потянулась целая плеяда таких же прекрасных, с виду таких похожих, а по содержанию таких различных вечеров.

Любовь шагала своей переданной тысячелетиями дорогой, тоже, с виду такая же, как и у всех, а внутри иная, новая, самая дорогая, неизвестная, все побеждающая.

Через несколько дней, не помню, через сколько именно, в продолжение которых встречи носили все тот же оживленный и милый характер, когда мы оба как то инстинктивно старались не затрагивать того большого и полного значимости чувства, которое зрело у обоих, да и о существовании которого мы вправе не полностью отдавать себе отчет.

Был такой же теплый и темный вечер, какие стояли тогда весь июнь. Луны ещё не было, лишь слабые отсветы звезд отсвечивали призрачными неземными тенями. Я провожал её домой в Прималку.

Помню, мы долго стояли на мосту, смотря как вода с легким, чуть заметным рокотом закручивалась в воронки, чуть слышно скользя между сваями. Говорить не хотелось. Состояние какой-то отрешенности от всего земного, переход в какое-то лучшее, звездное царство охватило все существо. Горизонт расширился и мир засверкал доселе невиданными, прекрасными красками.

-Идемте, обратился я к ней, тихонько трогая её за руку.

-Идемте, с легким вздохом, как-бы сожалея, ответила она, опираясь на руку.

Прошли мост. Я повернул с обычной дороги в рощу, черневшую огромной черной стеной тут же справа.

-Разве сюда?

Тихо спросила она.

-Идемте сюда, тут мы ещё никогда не ходили.

Так же тихо ответил я.

Роща мигом поглотила нас. Стволы деревьев своими огромными кронами образовали сплошной шатер, сквозь который, изредка, в огромной вышине мелькали звезды. Сплошная чернота как бы физически давила на нас, нехотя сторонилась, будто бы пропуская в другое неизведанное царство. Легкая дрожь пробежала по мне. Казалось, что вот-вот темнота рассеется и мне откроется мир новый, пугающий своей неизведанностью. Не было видно ни дорожек, ни просветов впереди. Мы как-то невольно прижимались друг к другу. Говорили шепотом, даже сами не зная почему, будто бы боялись, что сама темнота может подслушать нас.

-Боже, как темно, разве здесь можно идти? Зачем вы свернули сюда – робко говорила она, невольно прижимаясь ко мне.

-Вам страшно – спросил я ее, стараясь рассмотреть её лицо, но было бесполезно – черная маска ночи скрывала все.

-Мне немного жутко, и, как вам сказать, — немного страшно – с расстановкой ответила она.

-Кого ж вы боитесь, уж не меня ли? Спросил я сжимая её руку.

-Нет, вас… , а сама не знаю, что. Давайте уйдем отсюда.

Тьма все густела. Мы давно сбились с дороги и то и дело натыкались на корни деревьев, и сами деревья неожиданно выраставшие перед нами. Становилось все темней. Опушка рощи с её просветами скрылась и казалось нет конца этому царству тьмы.

Мы остановились на минуту, не зная, куда идти дальше. И тут, как-то само собой получилось – словно невидимая сила руководила мной — иная, независимая от моего разума. Руки обвились вокруг её талии, и подтянули её ко мне. И вот она вся близко-близко около меня. И так свершилось самое главное. Она была около меня, и наши губы соединились, затем ещё и еще. Она не сопротивлялась вначале.

-Пустите, пусти, наконец выговорила она.

-Леля, родная…

-Нет, пусти… Идем, идем скорее отсюда, мне страшно.

-Да кого же? Скажи, кого?

-Идемте, ну же, скорее, — продолжала она, — увлекая меня за руку.

Лес неожиданно оборвался, и перед нами открылась зеленая, вся залитая луной, полянка, а сзади огромная черная стена леса молчала немо, но, казалось, была полна скрытой, таинственной жизнью. Оглядываясь на рощу, она с невольным содроганием говорила: «Неужели мы были там? Как-то не верится, кажется там так страшно». Лицо её улыбалось, и она уже спокойно опиралась на мою руку.

Ветер шелестит листами, освещенными зеленоватым светом луны, той же луны, которая светила и тогда, в счастливейшую из ночей моей жизни. Боже мой, сколько прошло времени. Теперь она своя, родная и близкая и жизнь не мыслится без нее. Она вошла в жизнь так близко, что кажется, что нас не два отдельных человека, с присущими им индивидуальными особенностями, а что это один, неразрывно связанный организм, чувствующий и мыслящий по-разному, но в унисон. И мысли, и чувства одного без другого не полны и не всеобъемлющи. Это теперь. Тогда было не то. Тогда она была одна сплошная прекрасная загадка – призрачная воздушная тень. Подобно тому, как первые солнечные лучи восхода с трудом пробивают облачко ночного тумана, стелящегося по июльским лугам, сплошь покрытым полевыми цветами и растопив туман мощным потоком брызжут на них, а они играют миллионами радуг, спрятанных в их копилках росы – так и любовь пробивала одной ей известные пути, открывала все новые и новые грани её души, неизвестные и прекрасные.

Вскоре она уехала. Все места наших встреч стали для меня священными. Приехала она только первого августа. Дело было так. Я был на уборке пшеницы в колхозе. День проработали всем учреждением, а вечером возвращались на возах сена домой. Как сейчас помню опрокинутую над головой опрокинутую над головой звездную чашу неба, легкое поскрипывание арбы, приятный запах не полностью ещё просохшего сена и приглушенные голоса людей с других возов. На душе тихо, безмятежно и спокойно. Усталое тело отдыхает. Домой приехали поздно. На рассвете следующего дня уехали с Ефимом по району (муж сестры Леонида — Надежды). Заехали в Колдрасинку, где она жила раньше, и о которой много рассказывала. Со странным чувством ходил я по двору и аллеям школы, как по храму или какому-то музею. Мне чудилось. Что к каждому предмету прикасалась она, по каждой дорожке ходила. Все окружающие предметы, даже небо, и то подолгу и не раз останавливали её взгляд. Казалось, что вот-вот, совсем недавно она была здесь, куда-то ушла ненадолго и скоро вернется.

Приехали мы только третьего августа, освеженные и отдохнувшие и морально, и физически. На улице встретил Пауля (мужа сестры Елены — Анастасии). После приветствий он сказал:

-Уже третий раз заходил к тебе за эти дни. Тебя все нет. Приехала Леля и посылала меня. Горячая волна обожгла грудь.

-Так она приехала. Она дома!!!

-Не знаю. Ответил он равнодушно. Теперь наверно уже уехала. Они собирались ехать.

-Так ты чтож раньше мне не сказал?!

-Да я тебя только вижу. Ответил он невозмутимо.

-А если будешь по неделям пропадать, так и совсем на час успевать не будешь.

Я ринулся в Прималку. Пауль сначала пытался успевать за мной, бурчал, наконец махнул рукой и стался позади. В Прималке я захватил всех в сборе. Навстречу первая попалась Нина. её слова: «Вот и ты наконец появился, а то глаз совсем не стал казать».

-Леля не уехала?

-Нет. Да вот она и сама. Пожалуйста, знакомьтесь.

Она шла немного застенчиво улыбаясь и протянула руку. Весь вечер мы ходили по заросшим высокой травой дорожкам рощи или совсем без дорожек. Да и не до них было. Опять светила луна. её в то лето было так много, что кажется, не было ни одного скеолько-нибудь замечательного дня, чтобы обходилось без нее. Кажется, что с тех пор я и полюбил её так сильно. Я шел впереди, обеими руками раздвигая высокую траву, уже влажную от ночной росы. Куда вы меня ведете?, — спросила она, пробираясь вслед за мной.

О! Вы не беспокойтесь, идите за мной смело. Помните, что я всегда знаю, куда я иду и всегда приведу вас к цели – ответил я, подчеркивая слова, на ходу полуоборачиваясь к ней. Она промолчала.

-Знаете, что, — продолжал я после некоторого молчания, — хотите не только теперь, но и всю жизнь идти за мной? У нас с вами будет и широкая и торная дорога, по которой вы можете шагать без опаски и никогда не заблудитесь. Ну, что, согласны или нет? Отвечайте. Говорил я, внезапно к ней оборачиваясь и останавливаясь. На молчала. Ну, что, согласны? Настаивал я, обнимая её и стараясь заглянуть в её потупленное и смущенное лицо.

-Да, я согласна. Наконец выговорила она, поднимая на меня свои удивительно глубокие и мягкие как бархат глаза. Мы стояли долго обнявшись и молчали. Прекрасный мир, полный жизни расстилался вокруг нас. Рощи, луга, река вдали, белые домики станицы, — все, облитое луной, безмолвствовало, но чувствовалось, как в каждой травинке, в каждом цветке, в каждой молекуле воздуха пульсировала жизнь полная, могучая и мы были центром этой жизни, полны ею, стояли у ворот широкой, солнечной и счастливейшей в мире дороги.

Домой пришли перед рассветом. Ей надо было ехать в Нальчик. Провожали всей кампанией. После мы остались одни. Ждали поезда, сидя на ступеньках школы. Утренняя свежесть заставляла прижаться друг к другу. Говорить не хотелось. Не хотелось спугивать того большого и главного, о чем было сказано ночью. Она должна жить в Баксане. Я – в Прохладной, и если чувства не стынут, то…

С этим она уехала. Потянулись дни. Часто проезжая в Солдатскую, туда, где в голубоватой дымкой вдали, у самого подножья гор, еле заметными пятнами белелся Баксан. В нем она. Он был центр, к чему я был привязан нитями, которым уж не суждено разорваться.

Месяц спустя мне снова удалось с ней встретиться. Нужно было ехать в Пятигорск и я уже заранее рассчитал свой маршрут так, чтобы заехать и к ней. В Пятигорске я впервые. Чистый, уютный, загороженный горами, вырастающими среди степи, как бы поставленными чьими то руками, полный зелени, он производил вид кокетливый и веселый. До позднего вечера ходил по лермонтовским местам: его домик, провал, грот в цветнике, — все, казалось, так и дышало им. Будто бы совсем-совсем недавно был он здесь.

На другой день, с боем заняв место в автобусе, выехал в Баксан. Рейс был явно неудачный. Началось с того, что, чуть было не задавили в пригороде мальчишку. Отсюда пошли несчастья. Поминутно спускала резина, и мы целыми часами лежали на выжженной траве, ожидая конца работы. До Баксана добрались к вечеру. Я отправился на поиски. Дела оказались гораздо сложнее, чем я ожидал. Мне сразу указали несколько школ, расположенных в совершенно противоположных сторонах. Кроме того, все они оказались наглухо запертыми, и совершенно не у кого было узнать, где живут их учителя. Наконец, к моему счастью, у одной из школ я увидел женщину, по-видимому сторожиху,-копошившуюся в углу двора.

-Учителя? Вам каких учителей-то? Откликнулась она на мой вопрос.

-Да, вот, которые недавно сюда приехали. Нерешительно начал объяснять я.

-Недавно приехали? Чтой-то не знаю… , в раздумьи протянула она…

(Они поженились в 1933 г. В 1934 г., в Прохладной родилась дочь Валентина).

Метки: Казачество. Казаки

Группа на Facebook

Facebook Image

Группа во вКонтакте

Канал на YouTube: