Русские традиции — Альманах русской традиционной культуры

Статьи по вопросам казачества

Дорога на хутор Акимовский

вкл. . Опубликовано в Казачество

Содержание

Посвящаю своему деду,
Леониду Михайловичу Антонову

Дорога на хутор Акимовский

(семейная хроника)

«Тёмна ноченька – не спится… » и уже не уснуть. Встаёшь, выходишь в большую комнату. В углу, слева от сереющего окна на восток, в сумраке чуть золотится квадрат с тёмным силуэтом в середине. Пролетают в сознании привычные словосочетания, имена живых, и вот они: «Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих: воинов Алексия, Михаила, Василия, Ерофея, Прокофия, Прохора, Василия… » и с каждым именем опускаешься глубже в прошлое. Из середины века двадцатого – в век девятнадцатый, и далее движешься вспять, к его началу, затем — в восемнадцатый и снова стремишься к его середине, где упираешься в стену незнания.

Говорят, твоя молитва нужна им, их вечно живым душам, а также душам тех, кто за ними. Чьи имена не сохранили семейные предания и архивные документы. Кого ты можешь лишь окликнуть в вечности словами: «… и всех сродников моих, их же имена Ты, Господи, веси». И, может быть, каждая мысль твоя, и каждое слово доброе, им посвящённое, имеет для них какое-то значение. Но здесь, в этой жизни, они нужны тебе не меньше, а, может быть и больше, чем ты им. Своим присутствием в твоей биографии, самим фактом своего бытия, своими делами, которые, суть – твоё неотъемлемое наследство и основа «самостоянья» перед миром, позволяющая не «быть как все», а ещё их молитвами, если ты, конечно, просишь их об этом.

Чадунюшка

Откуда-то из далека-далёка долетает до меня это чарующее, бередящее душу слово.

Нежное, как сама доброта, как ласковый привет от давно отлетевших, но по-прежнему любящих родных душ, как напутствие на дальнюю дорогу и как обещание неизбежной встречи. Давным-давно отзвучавшее, кажется, что оно эхом всё ещё звучит во мне и, видимо, будет звучать, пока стучит сердце.

Но не только родственное чувство будит оно. Есть в нем и завет, и призыв, и сопричастность, ощущение кровного родства с чем-то большим и великим, с тем, что помогает жить и что дороже жизни, что нужно беречь и растить, делить с братьями, и передать дальше по цепи поколений.

… Одно из первых воспоминаний детства. Летний день. Наверное, время обеденного перерыва. Дедушка пришел с работы. Он сидит на своем постоянном месте, за круглым столом в большой комнате, и по обыкновению, что-то читает. Я ещё так мал, что мои глаза на уровне его колена, обтянутого темно-синей, вытертой диагональю. Ковыляю к нему, утыкаюсь в эту диагональ со следом выпоротого голубого канта, чувствую крепкий табачный запах из кармана… .

«Чадунюшка, давай я тебя покачаю!» Дедовы руки подхватывают меня и сажают на колено. Это калено начинает ритмично подбрасывать меня в такт словам:

«Да — не мы ли – каза-ки.
Да — не мы ли – тер — цы.
Да — не мы ли – каза-ки,
Па — били — чечен — цев!»

Я счастлив, мне хорошо. Хорошо и жутковато, и весело так подлетать, держась за эти руки, что не дадут упасть, и нет дела мне до того, кто такие казаки и кто чеченцы. Хотя, нет – я уже слышал как бабушка, уложив меня спать, напевала:

«По камням струится Терек, катит мутный вал.
Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал».

Но мне не страшно. Тем более, что родной голос обещает:

«Богатырь ты будешь с виду и казак душой… ».

Вот и это слово повторилось, но я ещё не задумываюсь над ним. Тем более, что оно не так уж часто звучит в нашем доме. Лишь где-то в глубине подсознания отложилось: «Казак — хорошо».

«Чадуня», «Чадунюшка» — сотни раз я слышал это, обращенное ко мне слово. Впрочем, не только ко мне. Мама тоже была «чадунюшкой». Только видел я её в первые свои годы редко. В те давние времена моряки Балтийского пароходства бывали дома от случая к случаю. Папино судно постоянно требовалось то на Дальнем Востоке, то в Африке, то в Арктике и жёнам, чтобы сохранить семью, приходилась то и дело метаться то в Архангельск, Мурманск или в Ригу, а то — в Калининград, ещё называемый Кёнигсбергом или в Одессу. К тому же и работала она далеко от нашего дома – в Ленинграде. Так и получилось, что «отцом духовным» стал мне дед по матери, а маму, по крайней мере, в первые годы жизни во многом заменила бабушка.

А тот давний бабушкин голос продолжает пророчить судьбу. Всё в ней ещё будет, и служба тоже. Только кони иные, и первые три года — вместо стремени – подножки «строевых» ЗИЛов или «ГАЗонов». Уже в конце службы, в 80-х, внезапно возникнут в ней казаки и вскоре заполнят собой пространство жизни. Будут в ней и Дон, и Терек, а работа, да и сама жизнь, уже на гражданке, казалось бы, в мирное время, вдруг обратятся в непрерывное информационно-редакционное «бранное житье», где враг могуч, многолик, неуловим, вездесущ, и, как-будто, недосягаем, а вся надежда — лишь на «образок святой». Тот, что, как будто невольно, сама того не ведая, «дала на дорогу» бабушка Елена Дмитриевна.

Очнувшись от младенчества, я слушал дедовы «донские рассказы», и с годами казачество незаметно входило в сознание и душу, уже в отрочестве оказавшись неотъемлемой частью «я». Затем, в пятнадцать лет, встретив это столь знакомое дедово словечко на страницах «Тихого Дона», помню, как испытал неизъяснимое чувство радостного удивления и по-новому открывшейся принадлежности к казакам: «Ведь и меня так зовут!». И ещё: эта незатейливая, тягучая колыбельная на первых страницах книги Первой. Ведь она тоже – одно из самых ранних детских воспоминаний! Только я до того не связывал этот, сто раз слышанный монотонный напев с казачеством…

Сорока – дуда,
А где ты была?
Коней стерегла.
Чего выстерегла?
Коня с уздой,
С золотым седлом.
А где тот конь?
За ворота ушёл.
А где ворота?
Вода унесла…

Сын казачий

Терцем дед не был. Он родился в 1912 году двенадцатым ребёнком в семье великовозрастного есаула — уроженца станицы Новогригорьевской Второго Донского округа Области войска Донского (ныне — Иловлинский район Волгоградской области). Родился в тот год, когда отца, неоднократно уже «на льготе» избиравшегося атаманом в Старогригорьевской, пригласили к себе атаманить казаки соседней Кременской – самой восточной и нижней по Дону из станиц Усть-Медведицкого округа. Где дед появился на свет, в каком храме был крещён — теперь уже некому подсказать. Одно помню из его рассказов: хутор Акимовский Кременского юрта – место, где он осознал себя в жизни, видел Гражданскую, голод, опасности, вырос, и откуда на четырнадцатом году жизни вынужден был почти бежать. В двадцать шестом, относительно спокойном (но не для «бывших») году, в середине НЭПа, пережившие войну остатки семьи перебрались на Северный Кавказ в Нальчик. Так что, несколько лет ранней юности моего деда, а затем — и молодость прошли в земле былого Терского войска.

В Подмосковье Леонид Михайлович Антонов переехал в 1938 г. на фабрику им. Я.М. Свердлова. Тогда так и говорили: «На фабрику», потому что она была здесь главным, а поселок (где родился автор этих строк), как бы не имел самостоятельного значения, ибо для людей того времени главным было «производство», в которое вкладывался особый, высший смысл, а жизнь людская текла в приложение к нему.

Приехал он с юга, опасаясь за свою жизнь, так как был, не по времени, откровенен в разговорах с окружающими: однажды, сказав нечто смертельно опасное в большой кампании, испугался всерьез. Впрочем, судьба его хранила, не раз отводя беду, а он ей помогал.

Есть у казаков поверье: поменяешь имя – обманешь злую, несчастливую судьбу. Знал ли о нем мальчик, родившийся за два года до Мировой войны и крещенный Алексеем, когда записал со временем в паспорте имя Леонид, сказать определенно уже нельзя. Только звали его всегда окружающие Лёней, и настолько это полу-прозвище вытеснило настоящее имя, что внук о нём узнал лишь тогда, когда бабушка стала молиться (впервые открыто) об упокоении новопреставленного раба Божия Алексия.

Страх сидел в людях очень глубоко и прочно, так что дед, родившийся в семье потомственного казачьего офицера, геройски погибшего в августе 1914 г., как видно, далеко не всё узнал о роковых судьбах старших братьев и сестер. Евгения Николаевна была мудрой женщиной и рассказала своему младшему лишь то, что могло бы только помогать ему в этой новой жизни. Она явно не стремилась посеять в душе у Лёни ненависти к новому и ностальгии по прежнему. Будучи христианкой не на словах, а по сути, она приняла происшедшее с ней как должное и примирилась с переменами, но не смогла передать сыну своей веры. Не все рассказали и уцелевшие сестры. Сейчас понимаешь, что это, скорее, пошло ему на пользу, избавив от лишних проблем и мучений.

Однако, были и те, кто помнил об этой несчастной семье и не мог ей простить принадлежность к донскому дворянству, считая прежние заслуги покойного есаула чем-то преступным, периодически напоминая об этом вдове. Кончилось это тем, что последние Антоновы, породнившиеся перед тем с соседями — такими же гонимыми властью Моисеевыми (самая старшая из сестёр – Елизавета вышла замуж за Дмитрия Моисеева), навсегда покинули Донщину — очень своевременно, надо сказать.

Переехав в Нальчик, Леня стал учиться в школе 2-й ступени, которую окончил в 1930 году, после чего поступил в Ростовский строительный техникум. В 1932 г. он его окончил, получив cпециальность «техник-строитель», весьма востребованную в годы «социалистического строительства».

Тот ростовский техникум давал удивительно разносторонние, основательные и глубокие знания. Леонид Михайлович, постоянно находясь на самостоятельных, как правило, инженерных должностях, вполне им соответствовал, и, оставшись со средним образованием, оказывался способным «от и до» разрабатывать всю проектную документацию по жилым и производственным зданиям, а затем и осуществлять технический контроль за строительством, выступая во всех лицах – от архитектора до прораба. Начинал же он «каталем», — гонял на производственной практике тачки с раствором по «лесам» строящегося Ростсельмаша.

Принадлежа уже к новому поколению, в Ростове дед даже вступил в комсомол и в какой-то мере «проникся» коммунистическими убеждениями. Произошло это чисто случайно (но есть ли что-либо «случайное» в нашей жизни?). Это особая история, не без романтики.

Однажды вечером они с братом Васей, старшим на два года, выручили на трамвайной остановке девушек, к которым пристала «ростовская шпана». Получив отпор, хулиганы достали ножи, и братьям, скорее всего, пришлось бы худо, но на их счастье к остановке подошёл трамвай, и новые знакомые затащили ребят на подножку. Вскоре, почти так же, как и в тот трамвай, братья попали и на собрание комъячейки.

То, что они там увидели и услышали, показалось интересным, а может быть, была и иная причина… в общем, внешне Лёня стал типичным комсомольцем. Ходил в «юнгштурмовке» — неофициальной комсомольской форме того времени. Был в курсе международной обстановки, внутренней и внешней политики РКП(б). Членство в комсомоле, возможно, помогло тогда ему поступить в Ростовскую кавалерийскую школу ОСОАВИАХИМа, где он и получил отличную конную и общую военную подготовку от царских ещё вахмистров, работавших там инструкторами — все это тоже потом не раз пригодилось. Поначалу уже тем, что Леонид попал на «действительную» служить кавалеристом, хотя казаков вообще-то не брали в кавалерию вплоть до 1936 года.

Говоря о «коммунистических убеждениях», надо кое-что объяснить и вернуться назад на затерянный в Арчединских песчаных бурунах хутор Акимовский, где Леня вырос почти в безлюдьи в окружении «двух с половиной тысяч книг» домашней библиотеки (из них половина – на французском и немецком), семейных преданий и сестер – недавних гимназисток и институток.

Русская и зарубежная классика, наследственный темперамент и такое вот окружение — сформировали характер ярко идеалистический, сентиментальный, можно даже сказать – альтруистский, чуждый и тени приспособленчества и вообще, чего бы то ни было низменного. Такой личности не хватало только веры, и в Ростове он «обрёл» её,глубоко проникнувшись идеями социальной справедливости.

Насколько помню и могу теперь судить, дед был настоящим рыцарем по отношению к людям, а в общем, – типичным русским интеллигентом. Пусть, неизбежно, «сельским», но с техническим образованием, пусть и со средним, без систематических гуманитарных знаний, но очень начитанным, переполненным прекрасными порывами, и, конечно, несшим на себе печать своей трагической эпохи. К тому же он не был человеком без прошлого, мог критически воспринимать действительность, особенно, если она резко расходилась с его идеалами. Потому, видно, и комсомольцем он оказался, по собственному признанию, «бухаринского толка», всей душой сочувствуя коллективизируемому крестьянству-казачеству, чью жизнь видел с рождения.

Трудовую деятельность Леонид Михайлович начал в Туапсе, где проработал до марта 1933 года. Здесь же оказался свидетелем последствий организованного на Северном Кавказе вслед за коллективизацией страшного голода. Видел, как из порта уходили иностранные рефрижераторы и зерновозы, переполненные плодами щедрого урожая – донским, кубанским и терским зерном, мясом и маслом, только что отобранным у согнанных в колхозы казаков и крестьян. А вскоре увидел, как жёны и дети тех, кто вырастил это национальное богатство (мужчин среди них, по известным причинам не было), беженцами от голода перебравшись через Кавказский хребет, побирались и умирали на улицах сытого, благополучного курортного города. Тогда же, если не раньше, прекратилось и членство в комсомоле. В сохранившемся «трудовом списке» — подобии трудовой книжки – заведённой в 1933 г., он уже числится беспартийным.

В это время Леонид переезжает с Черноморского побережья обратно в Кабарду, где жили родственники, и под Нальчиком начинает работать районным техником по гражданскому и дорожному строительству Прималкинского района. В этот период он часто по служебным делам бывал на государственном Кабардинском конезаводе, где за ним даже закрепили коня для разъездов.

Голод свирепствует. Проезжая верхом по улицам обезлюдевших терских станиц видит он, как озверевшие собаки-людоеды роются в неубранных трупах; попытавшись однажды разогнать такую стаю, едва не поплатился жизнью. Спас рослый, вышколенный конь, но окровавленные оскаленные морды кавказских овчарок на уровне своего колена запомнил он навсегда. Было от чего разочароваться, если не в идеалах, так в вожде. С тех пор Леонид и возненавидел, если и не «власть» в целом, как общественный строй, то уж главного организатора коллективизации и голода – это точно.

Та жизнь была очень разная, удивительно контрастная. Темп её был стремительный. В ней трагическое и просто страшное перемежалось со светлым и радостным. К тому же, это была его молодость. Вскоре сестры – учительницы познакомили его со своей подругой Лёлей, тоже работавшей учительницей в станице Солдатской. В 1934 г., в соседней Прохладной (ныне город) родилась их дочь Валя, а Леонида, через день призвали в армию, в отдельный кавалерийский эскадрон 1-й Кавказской стрелковой дивизии. И это было к лучшему. В стране начинались репрессии.

Поводом к их новой волне послужила гибель С.М. Кирова. О нашей нашей родне «органы» не забывали и раньше, ещё в 1932-33 г.г. «в заложники» был взят муж старшей сестры Елизаветы. Какие могут быть «заложники» посреди мирной жизни? Но, видно, в чьих-то головах гражданская война продолжалась. Вот и пострадал Дмитрий Моисеев, сугубо мирный человек, ещё ранее лишенный избирательных прав за свое казачье-дворянское происхождение и высшее образование.

Служил Леонид на турецкой границе. Ночью в карауле, стоя на часах, слушал шакальи «концерты», а по утрам, вставая на полчаса раньше пехоты, водил на водопой своего коня. Комиссованный досрочно, вернулся в Кабарду, куда часто приезжали высокие гости. Здесь не раз видел он Буденного, здоровался и разговаривал с ним. Семен Михайлович часто приезжал на конезавод. Директор, бывший лейб-гусарский полковник, был его приятелем. Сидя за столом, и прихлёбывая терский чихирь, два матерых конника любовались на кровных красавцев, которых конюхи шагом и рысью водили перед ними, а дед строил там денники, конюшни и много чего еще.

Так продолжалось до 1937 г., когда, будучи в весёлой кампании, Леонид съязвил по поводу награждении Ежова орденом Красного Знамени, сказав, что «такого кровавого ордена история ещё не знала». Друзья и знакомые, включая начальника районного ОВД, застыли с каменными лицами, и как-то сразу кончилась прежняя беззаботная жизнь. Стало ясно, что дальше оставаться на Северном Кавказе рискованно.

Спустя несколько дней, послушав доброго совета, Леонид приехал в чужое, и как казалось, относительно безопасное Подмосковье, поискать работы по специальности. Он нашел её сначала на угольных шахтах Тульской области неподалёку от Куликова Поля, а через год перебрался на фабрику им. Свердлова.

В то время это был райский уголок: живописная дачная местность, нетронутые леса, чистая «как слеза», полная рыбы Клязьма с поросшими старыми соснами и дубами берегами, остатками усадеб и парков на них. По выходным рабочие и служащие фабрики пользовались услугами своей лодочной станции и уплывали на пикники к Некрасовской горе или под Осеево. В поселке был оборудован отличный стадион, уже несколько десятилетий при фабрике работал народный театр.

Вакансия открылась неожиданно. Произошла трагедия на строительстве фабричного клуба. В вырытом рядом песчаном карьере засыпало детей. Начальник строительства пошел под суд, и деда взяли на его место. Прекрасное здание – не худший образец стиля «конструктивизм» — уже было почти построено и Л. Антонову, новому начальнику фабричного ОКСа пришлось заниматься его отделкой. Новая должность, поначалу, не потребовала от него особенных усилий. Фабрика стабильно работала на старой технической базе и о серьезной реконструкции в 30-х годах речь не заходила. Зато очень остро стоял жилищный вопрос. Надо было расселять старинные «спальни». Многие рабочие, как и до революции, продолжали жить в соседних деревнях, иные снимали комнаты в частном секторе, в старой части поселка, — «на Городищах». Инженерно-технический состав теснился в старых, ещё «хозяйской» постройки домиках с печным отоплением. Строить жилье для рабочих и служащих в тех условиях можно было «хозспособом». Средства были крайне ограничены, но и желание велико, тем более, Антоновым твердо обещали в новом доме квартиру.

Место для стройки выбрали на берегу старинного пруда, в окружении сосен и берез, недалеко от плотины. Через дорогу – Клязьма, из окон – вид на усадебный парк. Этот дом, двухэтажный кирпичный «новый ИТРовский», как его потом прозвали, дед проектировал и строил как свою овеществленную мечту о новой, счастливой жизни. А жизнь налаживалась, входила в спокойную колею. Казалось, канула в прошлое кровавая ежовщина. Все тогда жили с ощущением близкого счастья впереди: «Над страной весенний ветер веет. С каждым днем все радостнее жить… ». И вот, дом готов, с большими светлыми комнатами, прекрасными видами из окон; в ветвях высоких берез посвистывают иволги… . Получив ордер и придя утром вселяться новые хозяева увидели в одной из двух своих комнат неожиданных соседей, готовых защищаться всеми средствами. Казалось бы, культурная семья из старой интеллигенции, но, как сказано классиком, квартирный вопрос людей испортил… . Пришлось потесниться, а дом и теперь стоит, украшая поселок своим своеобразием и гармоничными пропорциями.

Между тем, стройка продолжалась. Лес для строительства дешевых деревянных домов фабрике отвели в соседней Владимирской области «на корню», в Киржачском районе, у глухой деревеньки Крутцы. Совсем скоро практика организации заготовок строительного леса деду очень пригодится, но это будет в других условиях, за тысячи километров от Подмосковья, а в то время его душа испытала потрясение. В таких лесах бывать степному жителю ещё не доводилось, и он на всю жизнь остался очарован их величием и красотой. Оттуда Леонид Михайлович привез бревна и для собственного дома.

Необходимость строить свое жилье стала очевидна после новой трагедии. Одного из служащих фабрики, отца троих детей внезапно рассчитали и попросили немедленно освободить служебную жилплощадь; он не вынес удара и повесился. Между тем, солнечный свет все больше заслоняли поднимавшиеся с запада тучи. Для того, кто внимательно читал газеты и анализировал обстановку неизбежность войны становилась очевидной. Утром 22 июня, стоя посреди лесосеки под Крутцами Леонид Михайлович задумался: «Когда же они нападут?».

Повестку из военкомата Леонид Михайлович получил 20 июля. Профессия определила и военную судьбу. Учебный центр инженерных войск в Болшеве в то время называлась Военно-инженерным училищем. Дедушка попал на аэродромный факультет курсов ускоренной подготовки среднего комсостава. В наше время пассажиры электричек равнодушно скользят привычным взглядом по проплывающему за окнами старому сосняку, что уже тонет в подросших березах. Летом сорок первого сюда, на считанные часы, отпускали в увольнение курсантов, повидаться с родными, ведь все они были призваны из Москвы и Подмосковья.

Не успев закончить обучение по своей новой военной специальности, Леонид Михайлович, как написано в его автобиографии, был направлен для выполнения особого задания. Отступавший к Москве фронт нуждался не только в строителях и сапёрах, но и в минёрах-подрывниках. Великовозрастный курсант (29 лет) Антонов был назначен старшим группы.

Позднее дед рассказывал, что заключалось это задание в подрыве различных промышленных объектов в тылу отступающей Красной Армии. В Истре ему с группой курсантов пришлось взорвать фабрику, очень похожую на Свердловскую, при этом рабочие их там едва не растерзали.

К 15 октября все команды подрывников были срочно отозваны с фронта в Москву — это может служить косвенным доказательством того, что правительство действительно готовилось взрывать город, о чем сейчас спорят историки. Здесь он стал свидетелем паники, охватившей сумрачную, затемненную столицу 16 октября. Потом — снова на фронт – ставить минные поля. Минировать мосты и дороги под сыплющимися с немецких самолетов листовками с дурацкими стишками:

«Пейте, девки молоко.
Мы уже не далеко.
Пейте, девки, квас.
Завтра будем мы у вас! »

Довелось тогда видеть и лихость, и геройство, и малодушие, и головотяпство, но все больше как бы со стороны, как удел «главных героев войны» — основных родов войск, а на этом фоне доля скромных саперов — один только тяжелый и смертельно опасный труд, что на языке уставов называется «боевым обеспечением».

Один из таких эпизодов особенно запомнился Леониду Михайловичу. Ему, как старшему группы, была поставлена задача взорвать мост через подмосковную речку. Взрывать его следовало после прохода по нему на восточный берег наших частей, указанных во вручённом тогда же перечне. Прибыв к мосту и заложив взрывчатку, сапёры, для страховки, помимо провода от подрывной машинки, провели из своего окопа к заряду ещё и бикфордов шнур и стали ждать. Серый и тихий день конца октября, клонился к вечеру. Стрельба впереди, на западном берегу стихла, лишь справа по реке раздавалась орудийная канонада. Вот через мост прошли последние отходящие подразделения, не хватало только одной батареи…

Западный берег представлял собой неширокую лесную луговину, за которой, метрах в двухстах, виднелась опушка леса. Канонада справа прекратилась, и, в наступившей тишине за лесом послышался рокот танковых двигателей. Пора взрывать мост, а батареи всё нет! И тут сапёры увидели её: по просёлку вдоль берега к мосту катились три старых короткоствольных полковых пушки образца 1902/1927 г. на высоких деревянных колёсах со спицами. Зарядных ящиков не было видно. Нескольким уцелевшим лошадям помогали люди, упираясь в передки, щиты орудий и части лафетов. Они тоже слышали нарастающий за лесом гул и, казалось, напрягали последние силы.

Когда орудия въехали на мост, дед увидел среди артиллеристов командира, и на правах старшего (к тому же, будучи явно старше по возрасту), уверенный в своей правоте, попытался ему выговорить: «Что же вы, товарищ старший лейтенант, заставляете нас рисковать переправой?!».

Ответ комбата долго потом заставлял деда краснеть: «Сапёр! Если бы все так торопились на этот берег, ты бы, небось, сейчас через Волгу мосты взрывал! Правда?!»

Он, только что вышедший из боя, который вёл, уже без пехотного прикрытия, расстреливая снаряды, чтобы не бросать их на позиции, так как большинство лошадей были перебиты, «отбрил» теперь «тыловика». Где он начал свой боевой путь? Сколько таких переправ оставил за своей спиной? Сколько пережил такого, чего не видел и не представлял себе этот «зелёный» начальник переправы в будёновке с курсантскими ленточками и топориками на петлицах?

А танки ревели уже в лесу, казалось, вот-вот выскочат на луговину, и Леонид не стал испытывать судьбу. Это в кино — танки или вагоны (вернее, их макеты) очень эффектно летят вниз с подорванного моста, а в жизни, кто его знает, как сработает эта новинка в войсках – подрывная машинка ПМ-1, а огнепроводный шнур горит достаточно долго, особенно когда счёт пойдёт на секунды…

Увидев столб дыма там, где должен быть мост, противник даже не стал показываться на открытое место под огонь средств ПТО, порычав за опушкой, танки в лесу затихли.

Остались в памяти и другие рассказы периода обороны Москвы. Все они — о той командировке. Вот по ночному Минскому шоссе к фронту направляется мотоциклетный полк. Впереди броневик, командиры в кожаных куртках, в танковых шлемах, личный состав – в касках и плащ-палатках поверх шинелей. На небольшой скорости мотоциклы движутся плотной массой по трое в ряд с минимальными дистанциями. На каждой коляске – ручной пулемёт. И все экипажи поют: «Вставай страна огромная… ». А впереди вспыхивают зарницы, вдали громыхает фронт, в небе на западе лопаются разноцветные разрывы зенитных снарядов.

Вспоминая о своей работе той осенью, дедушка объяснял, как нужно наискось отрезать бикфордов шнур, вжать спичечную головку в начинённую чёрным порохом сердцевину и чиркнуть по ней тёркой коробка. Но всё это делалось, как правило, в грязи, фронтовой осенней сырости, а то и просто под дождём… При этом восхищался какими-то трофейными пьезо-колпачками, одеваемыми на конец шнура. «Одел, дёрнул за цепочку – готово! Вот она, культура».

Всё это внук отчётливо припомнил, когда довелось ему самому, посреди тактического поля в осеннюю грязь и сырость, чиркать затёртой предшественниками тёркой коробка по спичечной головке, утопленной в срез бикфордова шнура, когда вокруг уже дымились шнуры более расторопных товарищей, ведущие к детонаторам в тротиловым шашках, закреплённых на вкопанных брёвнах. За тридцать лет в почивавшей на лаврах Красной Армии так и не последовали немецкому примеру.

В декабре, когда немцев погнали обратно, все уцелевшие курсанты Болшевских военно-инженерных курсов ускоренной подготовки среднего комсостава были отозваны обратно. Фронтовую практику зачли в счет обучения (тем более, что все они имели высшее или среднее специальное строительное образование). 20 декабря ожидалось прибытие высокого начальства с приказом об окончании учёбы. Тем временем Антонов, как открывающий список, вместе с ещё одним курсантом Андреевым был отправлен на кухню в наряд.

Торжественное построение, с объявлением приказа об окончании курсов и присвоении лейтенантских званий, прошло без них. Без них зачитали и приказ о распределении новоиспеченных командиров. Роту распределили повзводно: первый взвод – в только что осаждённый Севастополь, другой – в Ленинград, третий – разбросали по фронтам. Машины, чтобы везти их на аэродром, уже ждали на плацу. По возвращении из наряда Антонов с Андреевым застали в казарме только замыкающего список Яковлева. Этим троим, жизнь выдала счастливый билет в далекое Забайкалье. Несколько раз они потом встречались в Москве, но никогда больше не встретили никого из остальных.

Заканчивая тему обороны столицы, упомяну ещё один дедов рассказ из области «военного краеведения». Как известно, «офицеров бывших не бывает». Демобилизованного старшего лейтенанта военная тематика интересовала затем всю жизнь, а внуку он как-то поведал, что в конце сороковых Воениздат выпустил альбом с подборкой трофейных карт, кажется, под названием «Из планшета немецкого офицера». Так вот, на одной мелкомасштабной карте было обозначено конкретное место восточнее Москвы, где должны были сомкнуться в сорок первом немецкие клещи. Встреча разведдозоров авангардов окружающих Москву группировок была назначена на мосту через Клязьму возле нашей фабрики!

В Чите Леонид Михайлович, а тогда — младший лейтенант с «кубиками», нарисованными химическим карандашом на петлицах застиранного Х/Б — прибыл в штаб авиации Забайкальского военного округа, незадолго до того переименованного в Забайкальский фронт. Здесь он был назначен на должность помощника начальника отдела аэродромного строительства 47-го РАБ (района авиационного базирования), получил, наконец-то, со склада новую форму командира ВВС РККА. Без малого четыре года, томясь душой и глядя по вечерам на закат, занимался он возведением аэродромов и казарм, заготовкой леса в тайге, мероприятиями стратегической маскировки и при этом никогда не расставался с томиком Лермонтова в полевой сумке. Много чем ещё приходилось заниматься, вплоть до геодезической съёмки, скитаясь «по диким степям Забайкалья», попутно охотясь на волков и изюбрей, да слушая рассказы старых казаков про «японскую кампанию» и китайский поход 1900 г., пока в августе 1945 г. командование не поручило ему новое специальное задание.

Для настоящего офицера такой случай — редкий подарок судьбы. Старшему лейтенанту Антонову, как имевшему боевой опыт, предстояло возглавить передовой отряд тыла 12-й воздушной армии и вместе с авангардом 6-й Гвардейской танковой армии Забайкальского фронта, перевалив отроги Большого Хингана, подготовить захваченные японские аэродромы к приёму нашей авиации. По сути, они выполняли обязанности квартирьеров – оценивали условия базирования. Группа, возглавляемая дедом, состояла из младших офицеров всех основных тыловых служб. Выехали через границу они на трех трофейных Мерседесах. Помимо личного оружия все были вооружены автоматами ППШ. Связь поддерживали через танкистов.

Навсегда в памяти остались дедовы рассказы о стремительном танковом марше через горы и долины Маньчжурии; о борьбе с японскими укрепрайонами; о встречах и беседах с пленными, в том числе смертниками; о русских эмигрантах; о штурме города Хайлара и бое вдесятером с ротой охраны аэродрома Минду-Хэ; о наших лётчиках; о невиданной ещё в по-довоенному чопорном ЗАБВО танковой вольнице, переброшенной с Запада 6-й Ударной армии, её башенных чудо-стрелках и водителях-виртуозах, носивших ордена по карманам и, при случае, горстями их оттуда извлекавших, хлебавших спирт, как воду, терроризировавших патрули, регулировщиков и комендантскую службу вообще, но пропускавших вперёд полуторку полевой почты. Чего стоит только мемуар о том, как наш танк с особистами за башней по шоссе гнался за пролёткой с двумя офицерами и девицей и те жарили по тридцатьчетвёрке из браунингов. Такого и в кино видеть не приходилось! Триумфальный марш завершился на берегу Желтого моря. Здесь довелось деду походить по фортам и кладбищам Порт-Артура.

Звездным часом для деда стало принятие капитуляции японской дивизии в г. Цицикаре. Особой заслуги его в этом не было. Просто император уже объявил о капитуляции страны, и командование пехотной дивизии искало русского офицера, чтобы сдаться ему. Таким офицером и оказался Леонид Михайлович (танкистам некогда было отвлекаться), явившийся в расположение дивизии, среди тысяч врагов в сопровождении одного автоматчика.

Острое ощущение от встречи с чужой военной культурой: рафинированной, самобытной, с глубокими корнями и традициями, безусловно враждебной, но в чем-то, может быть, своим воинским, корпоративным духом, очень близкой сердцу настоящего военного. Японский военный этикет. Парные часовые у входа в штаб: «На кра-ул!». В кабинете, на низеньком столике, теплое сакэ в стаканчиках-наперстках. Непривычная, подчеркнутая вежливость подкупала, а обращение: «Поруцик» — так и гладило по сердцу того, кто лишь недавно, с гордостью надел погоны, как память о поколениях предков. Пьянило счастье от принадлежности к армии – победительнице, как и власть; возможность, пусть на короткое время, распоряжаться судьбами тысяч людей, тысячами единиц, целыми горами разнообразного оружия. В это время дед, кажется, даже со Сталиным примирился.

Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович за работой

Вскоре, выступая на митинге в Харбине, Леонид Михайлович, обыгрывая знаменитое сталинское выражение о человеке-винтике, заявил о том, что он «счастлив, быть винтиком самой сильной военной машины в мире». На память об этих событиях он привёз сувенир – маленький карманный маузер калибра 6,3 мм и несколько лет хранил дома, пока бабушка, застав пистолет в разобранном виде на столе, не выкинула его тайком в пруд.

Особо – о захвате Минду-Хэ. Для занятия этого, одного из крупнейших аэродромов Квантунской армии, в помощь авиаторам танковое командование выделило роту мотопехоты, но, видно, велико было нетерпение у деда и его спутников. На своих мерседесах (два из них открытые – «кабриолеты») они далеко оторвались от «приданных сил», пыливших следом по грейдеру на тяжёлых студебеккерах. Залетают на скорости на лётное поле, а там – посреди «взлётки» метров за триста стоит построенная в шеренгу рота охраны.

Встречают? Сдаются? Ведь приказ о капитуляции уже был. В это время японский ротный, глядя на такую малолюдную кавалькаду, видно, что-то для себя решил. Рота, как на учении, из положения «к ноге», берет «на руку», заряжает, быстро целится… . Картинно взлетает «подвысь», блестит шашка, доносится «Банзай»! Шмелиный рой проносится вокруг выскочивших из машин офицеров и солдат одновременно со звуком залпа. Никого не задело. И наши, кто — из-за машины, кто — лёжа «с руки», начинают бить короткими, частыми очередями.

Рота под огнём внешне спокойно разомкнулась и отходит шагом, с коротких остановок огрызаясь залпами по взмаху шашки. Пули щёлкают по облицовке, дырявят лобовые стёкла, но промежутки всё короче, стреляют, кажется, уже не целясь. А в это время на поле въезжают студебеккеры и сходу начинают брать эту цепь в клещи. Через борта средней машины, выехавшей вперед легковых, горохом сыплются автоматчики. «Русь-Иван», прижав приклад рукой, поливает «от пуза». 41-й год в Маньчжурии 45-го повторяется с точностью «до наоборот». Японцам уже не до приличий и они, бросив строй, бегут к ближайшим сопкам, да поздно. Грузовики с пулемётами на кабинах зажали их, отрезают отход. Солдаты в кепи бросают свои детские винтовочки «арисаки» и поднимают руки. Война окончена и, кажется, почти без потерь. Проходит несколько минут и они, уже счастливые от того, что остались живы, с робким восхищением тычут пальцами в ППШ: «Русь мареньки пуремёт».

К медали «За оборону Москвы» добавились «За победу над Японией» и почетная – «За боевые заслуги», а конкретно: «… за образцовое выполнение заданий командования на фронте борьбы с японскими империалистами и проявленные при этом доблесть и мужество», как сказано в выписке из приказа о награждении за подписью Командующего 12-й воздушной армией, маршала авиации С.А. Худякова.

С той войны вынес Леонид Михайлович чувства искреннего уважения к благородным противникам японцам и бесконечной любви к главному герою — «святому и грешному» русскому солдату, что ждал после войны одной для себя награды: «Должны колхозы отменить!». Да ещё остались трофеи: отличная, чуть обожженная логарифмическая линейка пальмового дерева, спасенная из горящего Харбинского вокзала, крепдешиновое кимоно для жены и пластинка с невыразимо грустной песней на непонятном языке. Дедушка её так и называл: «О чём грустит японская женщина?», говоря при этом, что ему она напоминает поля и дороги, усеянные раздавленными трупами. Кажется, эта мелодия и сейчас звучит у меня в ушах.

В конце 1946 г., не без сожаления оставив военную службу, Леонид Михайлович вернулся на фабрику. И снова закрутилась череда будней. Работы было много. За годы войны накопились неотложные заботы и на производстве и в быту поселка. В первые послевоенные годы – снова заготовка леса на тех же делянках и строительство деревянных домов на ул. Набережной. Один из них, с квартирами на двух уровнях, ещё стоит на берегу, впереди линии пятиэтажек. Затем – строительство целой серии четырехквартирных домов. Почти одновременно – строительство нового моста через Клязьму. Перед этим, весной, пришлось Леониду Михайловичу вспоминать навыки подрывника — взрывать лед на реке, который грозил сорвать старый мост, построенный низко над водой.

Строил он и пешеходные лавы через реку. Затем пришло время для строительства кирпичных домов. Первый из них – угловой двухэтажный на ул. Набережной и сейчас под №1. Было ещё несколько разных пристроек на фабрике, в том числе и один трехэтажный цех возле старого моста. Построил дед маленький книжный магазин (теперь — продуктовый), тоже возле верхнего моста. Затем – самая крупная стройка – «Высотный магазин», сданный в 1960 г. Так его прозвали в поселке, где до этого кроме клуба трехэтажными были только старые «спальни». Красив, виден издалека, был новый жилой дом, украшенный по фасаду «фирменным» дедовским полупортиком; в торговом зале на первом этаже прилавки, поначалу, были отделаны мрамором. Однако, самой излюбленной стройкой для деда в те годы стал пионерский лагерь.

У фабрики не было своего летнего детского лагеря, и ещё несколько послевоенных лет его в летние месяцы разворачивали (только для младших классов) прямо в школе, благо, что старая школа стоит практически рядом с барскими прудами, тогда ещё не заросшими и пригодными для купания. С этим, особенно при тех ещё жилищных условиях, мириться дальше было нельзя и руководство фабрики, вместе с директором школы, добилось выделения участка земли за деревней Улиткино, на берегу речки Любосеевки, что впадает в Ворю. На опушке старого ельника началось строительство разнообразных деревянных построек, составлявших в плане прямоугольник. Многие поколения жителей посёлка, чьи родители трудились на фабрике, прошли через этот лагерь. В том числе – и воспитателями, а кто и подсобным персоналом.

Все постройки и планировку, в целом, создал Леонид Михайлович, к делу он подошел творчески. Проведя молодость на юге, он немало повидал курортов и кое-что решил воплотить в Улиткине. Строя летний лагерь, дед проявил себя поэтом малых форм: павильонов, беседок, башенок со шпилями и т.п. Легкие, решетчатые стены, тонкие столбики – колонны. Чувствуется, что творцу всего этого великолепия хотелось создать для детей атмосферу праздника, уж очень необычно это выглядело в средней полосе. Все это автору, избегавшему в детстве попадать в разного рода лагеря, ещё довелось увидеть напоследок, в начале девяностых: выброшенная «реформами» на мель, фабрика отказалась от своего пионерлагеря, и он обреченный стоял пустой и ещё почти не тронутый, уже ветшающий, ожидая скорой и неизбежной гибели.

Году в шестьдесят первом, поругавшись с новой директрисой, Леонид Михайлович уволился с фабрики и перешёл работать на соседний завод №5, принадлежавший Министерству просвещения. Тогда заводик был маленький, состоял всего из трех — четырех капитальных зданий. Без всякого хвастовства, а только из одного чувства справедливости, следует сказать, что почти все, что было после этого построено на заводе, создано Леонидом Михайловичем Антоновым – это и обе проходные – старая и новая; и все, кроме одного, производственные корпуса, где раньше были цеха расширявшегося завода, а теперь – все больше склады; и заброшенная ныне столовая; и, конечно же, — котельная, что греет улицу Заводскую; и первые жилые дома, сначала – деревянные, затем – двухэтажные, кирпичные, после – детский сад. Наконец, два первые «высотные» на Заводской, четырех-и пятиэтажные дома, последний из них в 1971 г. достраивали уже без деда…

Gotovalnya

На заводе он много проектировал. Часто автору приходилось видеть, как летом на веранде расстилалась на столе перед окном миллиметровка, открывалась полная всяких затейливых штучек готовальня, извлекались огромная рейсшина, древний, бронзовый, с двуглавым орлом транспортир, угольник и начинались священнодействия. А потом, на следующем этапе, с вечера до утра сидел дед над сметой и нещадно курил. Конечно, когда речь заходила о жилье, не все он проектировал сам. В министерстве был свой проектный институт, где у него были друзья (назывался он ГИПРОПРОС) и Леонид Михайлович часто ездил в Москву за документацией — добывалась она через поход в ресторан.

Этим его строительная деятельность не ограничивалась. Жизнь настоятельно диктовала необходимость дружбы с такой полезной организацией, как Сельпо. Для её работников, дед спроектировал и построил двухэтажный дом у леса «на Новом поселке», а также продуктовый магазин «на горе». Часто к нему обращались руководители близлежащих хозяйств и, за сходную плату, он проектировал колхозам различные постройки. Возможно, и до сих пор стоят эти коровники и свинарники, раскинувшись на просторах Щелковского района от Литвинова до Медвежьих озер.

Строил Леонид Михайлович надежно, никогда ничего у него не обрушилось и не завалилось. Между тем, и кроме жилья, есть за что землякам вспомнить его добрым словом. Именно по его инициативе на средства завода была произведена посадка новых деревьев в парке. Сейчас те клены и липы уже почти взрослые, и трудно представить, как бы без них выглядел наш поредевший парк. Вообще, о парке, которым он любовался из окна, дед проявлял действенную заботу. По его эскизам строились беседки и павильоны, буфеты, танцплощадка с эстрадой и т.п., в том числе и памятный многим летний театр. Все это возводилось из дерева и теперь существует только на фотографиях. Настоящим же памятником Леониду Михайловичу стала новая бетонная плотина с водозаборным колодцем, однотипная с улиткинской.

Средств на её строительство завод почти не имел и мало, что истратил. Сломать старинную деревянную плотину, спустить воду и очистить дно пруда было несложно, но на что строить новую? Как эти затраты обосновать и по какой статье провести? Пришлось выкладывать и свои кровные, сманивать технику с чужих строек, рискуя близко познакомиться с ОБХСС. Зато теперь пруд – полная чаша — плещется на радость нам всем и тем обидней видеть грязь и мусор на его поверхности и берегах.

Умер Леонид Михайлович 31 июля 1971 г. Хоронило его много людей. В их памяти он остался щедрым человеком и, вообще, натурой широкой. «Занять трешку у Михалыча» – это было у заводских в порядке вещей. Уважали и за познания, и за оригинальность суждений. Характерный пример. Только дед пришел на обед, как постучались двое рабочих: «Леонид Михайлович, рассудите: вот он говорит, что капитализм победит, потому что у них производительность труда выше и заинтересованность опять же». Дед на это так ответил. «Нет, ребята. И то, что вы не договариваете, что у нас там, то да сё не ладится – это всё не главное. У нас основа правильная – на справедливости общество устроено и потому будет стоять».

К концу его жизни справедливости становилось как-то меньше, стало заедать мещанство, которое дед ненавидел. Уже поколение моих родителей он называл «поколением с переломанным хребтом». Ведь он никогда не брал отпусков и не понимал, как можно было болтаться без работы, просто работал и все. В воскресенье отдохнул, съездил, искупался на Воре или осенью – за грибами, и – дальше. Работа была для него самой большой радостью и жизненной потребностью. Он жалел молодое поколение, которое не испытало в своей юности такого накала, как «комсомольцы — добровольцы». Противно ему было и «идейное» приспособленчество. Не потому ли на предложения вступать в партию он отшучивался, что «голубая кровь не позволяет».

Круг интересов дедушки был обширен. На протяжении 50 – 60-х годов мы выписывали «Огонёк» или «Смену», «Науку и жизнь», «Вопросы истории», «Военно-исторический журнал», «Литературную газету», «Вокруг света» и обязательно какой-нибудь толстый литературный журнал. В своём доме дедушка заново собрал неплохую библиотеку, приобретая по подписке собрания сочинений классиков, Большую советскую энциклопедию, Всемирную историю, шеститомную «Жизнь животных», военные мемуары, исторические романы, в том числе, кажется, всё, что в то время можно было купить о казаках, и многое другое. В букинистических магазинах Москвы у него были знакомые продавцы, знавшие, что предложить этому покупателю. Кроме нескольких этажерок, одну из стен в большой комнате занимал стеллаж от пола до потолка, весь уставленный сотнями книг. Книги никогда не покидали его стола; читал он непрерывно, главным образом ночами.

Помимо постоянного чтения, отдыхом для дедушки было общение с друзьями. Леонид Михайлович был веселый, общительный человек, любитель кампаний. В пятидесятые годы, у нас иногда ночь напролет заседали преферансисты – кружок офицеров-фронтовиков, служащих фабрики. На заводе такого окружения у деда уже не было. В эти годы он особенно часто бывал на природе, которую любил всей душой. Кавалерийское седло Леонид Михайлович сменил на мотоциклетное. Купив списанный из армии М-72 с коляской, он с ним в теплое время года не расставался и ласково называл «коньком», но эксплуатировал без особой жалости. Здесь принцип был такой: «вещь для человека, а не человек для вещи». В седло этого мотоцикла, за неимением казачьего он, по обычаю, посадил полуторагодовалого внука и, придавая этому событию известное значение, зафиксировал на фотографии.

Мотоцикл ломался, чинили его разные люди. Однажды, помню, состоялся такой разговор. Рыжий Валька-танкист, вытирая ветошью руки, подходит и говорит (а в глазах – предвкушение магарыча уже читается): «Ну, что, Михалыч, перебрали мы тваво конька. Будет бегать, как новый». На это дед, вдруг (из каких закромов извлек?), с неподражаемым пессимизмом произнёс: «И – и, ребяты… . Что конь лечёный, что вор прощёный, что жид хрёщеный – никому веры нет!»). Долго потом присутствующие повторяли сакраментальную фразу на все лады. Думаю, поселковый фольклор в тот день обогатился.

Вообще, шутка, поговорка, часто ироничная, у деда всегда была наготове. Юмор был тоже своеобразный – строительный. Помню себя лет 4 – 5 за круглым столом, складывающим из спичек высокие башни. Дедушка рядом, как всегда читает, а тут возьми и скажи: «Чадунюшка, дай-ка одно бревно — прикурить».

В весёлом настроении он нередко напевал запомнившуюся с войны песенку: «Сидел бы ты, Будёный, на коне своём. Крутил бы хвост кобыле с Ворошиловым вдвоём… ». Когда же, скажем, тот же автор, не по чину, занимал за столом «председательское» место, то сгонялся он со словами: «С чужого коня среди грязи — долой!».

Удивительно, что столь часто вспоминая о Донщине, но работая без отпусков, так и не побывал мой дедушка на своей малой родине. Лишь в конце шестидесятых вырвался он на несколько дней — съездил в Волгоград, устроил себе экскурсию: побывал на Мамаевом кургане, в музее обороны Сталинграда. Времени, чтобы побывать на Дону ему не хватило. Да и с дорогами тогда было там едва ли лучше, чем в начале века. Самым же дорогим «сувениром» из Волгограда, как мне показалось, для него стали купленные на рынке грибы. Продававшая их «девчонка» оказалась из Иловли (а это уже – «рядом»), а собирала она их в старых сосновых посадках на песках, к западу (а это уже Кременской юрт!). Тут дед ей сообщил, что тот лес его отец сажал. Счастливый, полный впечатлений, привёз он эти грибы, кажется, рыжики, и всем домашним давал попробовать.

В старости доброта в нём просто сквозила. Так, например, когда автор с возрастом начал проявлять интерес к оружию, мы ходили в лес с привезённой из Забайкалья двустволкой, но выстрелить в ворон дедушка отказывался: «У них ведь тоже детки». Смолоду он отдал дань этому увлечению, но после войны уже не охотился – некогда было, да и здоровье стало подводить всё заметнее.

Дедушка, как понимаю теперь, очень внимательно наблюдал за становлением характера внука, стараясь развить в нём мужские начала. Как-то летом, ещё «во времена коротких штанов», приложился внук голенью к горячей ребристой головке цилиндра мотоцикла — образовался запёкшийся длинный след. Заметив его через несколько дней, дед с удовлетворением отметил, что всё прошло тихо, без слёз и жалоб.

Однако, какой бы добрый дед ни был, но в принципиальных вопросах спуску не давал, тогда его юмор превращался в сатиру, но очень своеобразную. Когда пришло время собираться в первый класс, утром первого сентября, бабушка, видя, как внук копается со шнурками ботинок, решила ускорить этот процесс. Внезапно вошёл дед и поражённый такой постыдной картиной воскликнул: «Вот это так «маленький лорд Фаунтлерой!». Долго потом он величал внука этим прозвищем. Вспомнив этот случай уже взрослым, и догадываясь, что прозвище имело книжное происхождение, внук долго пытался найти такую книгу в библиотеках или, хотя бы выяснить, что это за персонаж такой, но ни одна знакомая библиотекарша ничего на сей счёт не знала. Помог, наконец-то, уже на гражданке, учёный секретарь нашего ИРИ РАН Алексей Владимирович Юрасовский, сам, кстати, столбовой дворянин, внук Порт-Артурского героя и георгиевского кавалера. Оказывается, была такая, когда-то очень популярная детская книжка, кажется, английской писательницы, приключения главного героя которой напоминали сюжет «Принца и нищего».

Однажды, года через два, в летние каникулы, увидев у внука в руках недавно купленный им, исторический роман «Кремлёвский холм», дал дедушка ему задание – прочитать эту книгу и через неделю доложить об исполнении. Читалось с удовольствием, но одна глава показалась скучной и была пропущена. Пришла пора отчитываться и дед с удовольствием кивал, слушая изложение прочитанного, уже обещая отличную оценку, как вдруг обнаружил, что далее рассказ грешит непоследовательностью. Уловка, казалось, невинная — обнаружилась, экзамен был прерван с оценкой «неуд.» и выражением такого крайнего неудовольствия, да ещё с докладом родителям. С тех пор как-то невольно избегаешь при чтении книги что-либо пропускать и забегать вперёд.

Мог дед быть и суровым, особенно, когда внук стал подрастать. Подарил он ему охотничий нож – большую складную «лисичку». Опробуя подарок на деревянном бруске, внук умудрился воткнуть остриё себе в вену левой руки, и, зажав её правой, прибежал на кухню, где хранились йод и бинт. Увидев питомца в таком виде и узнав, что произошло, дед грозно произнёс: «Ну, а чего побелел то, как христосик?» (присутствующую бабушку это выражение крайне возмутило).

Тут надо оговориться, что в Бога Леонид Михайлович не веровал, однако религиозные чувства других уважал, к Церкви относился лояльно и, вообще, считал, что в мире существует много непознанного и пока необъяснимого. Убедиться в этом ему довелось ещё в детстве, когда ночью, сторожа с приятелями арбузы на бахче, он стал свидетелем подобного явления. Он и ещё несколько ребят одновременно увидели, как по соседней меже беззвучно движется светлая высокая фигура, напоминающая человеческий силуэт, но примерно в два раза выше. На пути у неё был шалаш, и фигура так же беззвучно прошла сквозь него, дошла до края поля и исчезла.

Честность, чувство справедливости было развито в нём до максимума, даже в отношении к самому святому. Смотрели однажды новости по телевизору втроём. Диктор объявляет, о том, что на чемпионате мира по конному спорту победу одержал советский конник такой-то, уроженец Ростовской области. Дед и говорит: «Наверняка казак, и фамилия подходящая». Бабушка усомнилась, но аргумент был железный – раз лучший на коне, значит, казак. В ответ мы от нашей Елены Дмитриевны, впервые в жизни, услышали понятия: «националист» и «казакоман». Для дедушки такой оборот тоже показался неожиданным и он, помедлив, вынужден был несколько уступить. «Да, вот калмыки… , они, всё-таки поболее нашего… , чуть не с рождения в седле». Теперь, вспоминая, что бабка его была калмычка, думаю, что ему было легче пойти на попятную.

По натуре дед, этот «беспартийный коммунист», был завзятый правдоискатель. Пытаясь разобраться в сути политики КПСС, выписывал (и читал!) скучнейший журнал «Партийная жизнь», добровольно изучал материалы партийных съездов, а чтобы найти истину «лежащую посреди», — по ночам крутил настройку своей жёлто-чёрной коротковолновой «Спидолы» — слушал «вражий голос» и что-то сопоставлял, анализировал. В его бумагах остался черновой набросок письма в ЦК, с предложениями по реформированию сельского хозяйства страны.

Дед навсегда остался для внука примером человека «твёрдых правил», живущего по законам чести и здесь, несомненно, казачье и, шире – воинское начало в нём служило главным мотивом, определяющим не только поступки, но и отношение к жизни вообще. В этой связи вспоминается самая удивительная из его пословиц.

Как-то однажды приехал наш Леонид Михайлович с работы, «какой-то не такой». Заходит в кухню и грустно-торжественным тоном объявляет, что был сегодня в военкомате и отныне более не состоит на учёте. Бабушка на это сказала что-то в том роде, что вот, хорошо: «Своей смертью умрёшь, и похоронят по-человечески… Дед же на это: «Отец погиб на войне и дед – тоже, а я, выходит, недостоин». Выходя и, кажется, обращаясь более к самому себе, он произнёс: «Не тот – казак, кто жив остался!». Эти слова, произнесённые с какой-то безнадёжно утверждающей силой, никак не могли уместиться в голове ребёнка, но было ясно, что лучше ничего не спрашивать. Однако вопрос остался: «Как же так, если лучший казак – мёртвый, зачем тогда… всё? Зачем нужно им быть?!». Впрочем, в двенадцать лет, ещё нет привычки долго ломать голову над проблемами. Забылось и это, как и многое другое, как оказалось,-до времени, когда пришла пора вспоминать, кто же ты такой на самом деле. Потом, уже работая в Московском казачьем корпусе, забавно было наблюдать, как от этой, бьющей в душу фразы «выпадали в осадок» кадетики-пятиклашки, когда автор пытался им объяснить, что такое настоящий казак. И от кого только она деду досталась, кто сумел передать сироте этот, как кажется, один из важнейших установочных кодов казачества? Ясно только, что не мать. Не могут женские уста… , не повернётся у них язык вымолвить эту крайнюю степень мужской самооценки.

Под небом Донщины

А ещё был дед великий рассказчик, с собственной манерой. Он много рассказывал про войну, армейские быт и нравы, всякие шутки – прибаутки, про срочную службу, про Кавказ и, особенно, про оборону Москвы, войну в Маньчжурии, службу и охоту в Забайкалье. Как, например, преследуя на Эмке волка, он застрелил его из пистолета, или как сбил из винтовки орла, по которому промазали лучшие стрелки части. Мне же всего милее были донские рассказы. Помню все основные сюжеты, повторяю их в памяти, и буду помнить до последнего дня: про Войско Донское и, что оно собой представляло, сколько полков выставляло по мобилизации; как жило казачество и как собиралось на войну; про атамана Платова и генерала Бакланова; про отца и деда своих; про Гражданскую войну, про стоявшую у них на Акимовском тяжёлую батарею; про окна в дырочках от пуль, залетавших через Дон с хутора Верховского; про послевоенную нужду, единственную корову, кормившую шестерых и о том, как пережили голод, сдав в Торгсин за мешок муки отцовский орден, превратив молотком белый эмалевый крест с розовым кружочком посередине в бесформенный комок золота.

Много дедушка рассказывал о природе и животных, о живших под домом ужах; о волках, шнырявших вокруг, умевших украсть с бахчи арбуз, перекусив плеть и носом толкая его перед собой. О том, как выли они совсем близко морозными вечерами, когда он, с топориком за поясом, возвращался на Акимовский с соседнего хутора, куда ходил за три километра в школу. Из бездны памяти долетает сейчас, слышится мне дедушкин голос: «А зайцев весной в займище сколько! Веришь ли, чадунюшка, ведь голенища обгрызают!».

Смерть, не тронув его в девятнадцатом, когда пули тыкались в стены, а шрапнель градом сыпалась с неба, не раз подстерегала в начале двадцатых. Дважды тонул он в Дону и едва не погиб, посаженный кем-то из взрослых, шутки ради, на злого верблюжонка, который стал бить его о яблоню. В другой раз, он забрался в стоявший над Чернополянским ветряк и попал в его работающий механизм, но чудом всё обошлось: рядом оказался казак невероятной силы («крестился двухпудовой гирей»), который смог, на мгновение, остановить мельничный ворот. Опасны были и детские игры в то время. У каждого из местных мальчишек было по винтовке, и забавлялись они тем, что выкопав для себя окопчики, стреляли по разложенным впереди снарядам, стараясь попасть в капсюль…

Много лет спустя оказалось, что дед моего московского знакомого Чернов Алексей Никифорович родом с Верховского и тоже учился в Чёрной Поляне. На Акимовский он часто ходил к своей тётке и приятелям. Выяснилось, что «Лёню» Антонова он знал, был старше его на несколько лет, так что даже успел в 19-м году тринадцати лет послужить в белом ополчении. И что поразило тогда его детскую душу: Лёня, в отличие от прочих ребятишек, был, оказывается, одет в матроску и невиданные короткие штаны – «остатки прежней роскоши». «У меня до сих пор в глазах этот Лёня, — как мы его звали… », «… он был светленький мальчик, приятный, ласковый».

Хутор Акимовский, сообщалось в том письме, насчитывал 12 или 13 семей и «был богат садами и огородами, — рядом протекал ручей «Кипучий ключ», впадавший в пойме в Чёрную речку. Дом Антоновых представлял собой «флигирь» (от «флигель») т.е. прямоугольный в плане с двускатной железной крышей, выкрашенной в красный цвет. Этот дом простоял до середины семидесятых годов.

Сестра дедушки Надежда Михайловна в своём письме так описывает этот, ныне исчезнувший хутор: «… был домик в две комнаты, подвал, сарай, конюшня. Хутор – 13 дворов в сыпучих песках и слабые признаки когда-то бывшей мельницы водяной. Там отец завёл пчёл, огород – левада при доме была огромная, близко Дон».

Кое-что рассказывал дедушка о семье. О том, как однажды мать со старшей сестрой, взяв в охапки ружья, шашки и карабины отца и троих погибших старших братьев, вывалили все это в мельничный пруд. А ружья были не простые – «уточницы» 4-го калибра т.е. как ракетницы, чтобы стаю накрывать одним выстрелом!

Когда деда не стало, я очень остро ощутил недосказанность наших разговоров. Именно теперь, по прочтении «Тихого Дона», мог бы осмысленно задавать вопросы, уточнять, сравнивать и анализировать. За год перед тем, мы с родителями и младшим братом гостили в Нальчике в семье бабушкиной сестры. Съездили и к другой дедушкиной сестре – во Владикавказ (ещё Орджоникидзе). Уже тогда ощущал в себе стремление что-то услышать новое о прежней жизни, но взрослых, в первую очередь, интересовало здоровье, новости… . Впрочем, один курьёзный случай из жизни прадеда тетя Таня всё-таки рассказала. Попытаюсь этот рассказ воспроизвести, поскольку он характеризует личность Михаила Васильевича.

Так вот, «Отец наш был не только охотник, но и, как почти все казаки, заядлый рыбак, и, служа по три года без отпуска, очень скучал по донской рыбе». Добавлю от себя, что 4-й Донской казачий полк стоял в северной Польше на самой границе с Восточной Пруссией (в местечке под говорящим названием Щучин), прикрывая собой проход в болотах к ставшей в войну всероссийски известной крепости Осовец. Рядом протекала река Бобр и, конечно, проблема состояла не в том, чтобы найти щуку или какую-то иную рыбу приличного размера, или рыбное блюдо, в том числе и пресловутую «рыбу-фиш»: прадеду требовалась особенная, именно донская щука. «Он решил для своих друзей приготовить рыбу по-свойски, по-донскому; выписал по почте щуку с Дона, приготовил её, как умел и позвал офицеров, а среди них оказался один поляк. Сели они за стол, попробовали, и начал тот поляк отцову кулинарию ругать. А папа так был оскорблён в своих лучших чувствах, что просто прогнал его из-за стола: встал и потребовал, чтобы тот ушёл и больше отношений с ним не поддерживал». Комментарии здесь в принципе излишни. Скажем лишь, что поляк в казачьем полку едва ли мог появиться. В соседней Граевской пограничной бригаде – тоже, маловероятно, поскольку поляков избегали брать в погранстражу, во всяком случае, в части, расположенные в Польше, так что, скорее всего, был он из гарнизона крепости.

Окончивпервыйкурс училища, автор в августе1973 г. вновь, теперь уже самостоятельно, отправился к своей кавказской родне, в том числе и к тёте Тане — за новой информацией, хотелось поподробней узнать о прадеде и его семье. Не многое она тогда смогла мне сходу рассказать. Может быть, даже не отнеслась серьёзно к тому, что внучатый племянник приехал специально за такими воспоминаниями. И, всё-таки, два сюжета тогда пополнили мою копилку. Пересказываю близко к первоначальному изложению.

«Дом наш в Акимовском стоял на краю песков. Левада тянулась между проезжей дорогой на Лебяжий и заросшим лесом крутым склоном. Посмотришь на юг поверх пойменного леса и видишь Дон. Так вот, как-то под вечер, уж стало темнеть, осенью дело было, играли мы на краю этого склона. Лес рядом, но и дом – шагах в тридцати. Вдруг слышим: в пойме, поблизости, глухо так, как бы, со стоном стала мычать корова. Как-то странно, с хрипом мычит, но явственно, совсем близко. Мы решили, что она старая, от того и голос такой. А ведь там болота. Бродила в лесу, провалилась или застряла и не может выйти к жилью. Стали мы её звать. Голос, как будто приблизился, но не выходит. Мы – к ней. И тут, на наше счастье – казак. Сосед услышал все эти крики и прибежал. «Назад! Это же волк! Он вас подманивает. Я их знаю. Прикинулся коровой, а фальшивит – хрипит». Так кто-то из нас, наверное, избежал смерти».

«У нас под домом издавна жили ужи. Никто их не трогал, так как это вроде как к счастью. Но вот, однажды, у самой дойной коровы стало пропадать молоко. Корова явно здорова, вымя налитое, а как доиться – нет молока. Решили её караулить и застали: открывают дверь, а там — уж, здоровенный, просто огромный, висит, присосался к вымени. Убили ли его тогда, не знаю, а только Михаил Васильевич полез под дом и выволок оттуда целую кучку ужиных яиц. Они такие, знаешь, как бы замшевые… Плеснули на них керосином и подожгли. Взялись они голубым пламенем, а тут мимо казаки проходили: «Михал Василич, что же вы делаете?! Это ж к смерти. Ну, вот, а вскоре и война… , а ужей потом у нас не стало».

Атаман

Отца своего мой дедушка практически не помнил. Осталось одно младенческое, скорее ощущение, чем воспоминание, — бородатый офицер в белом кителе, берущий его на руки. Между тем, о Михаиле Васильевиче стоит рассказать. Однако рассказ этот, главным образом, основывается на архивных документах, найденных мной уже много позже дедовой смерти. Об отце дед мог рассказать, лишь пересказывая чужие воспоминания, и почти все они связаны с его гибелью в конной атаке на австрийскую батарею, где он, во главе сотни, захватил в плен пехотную роту в траншее, её прикрывавшую. Затем, стремительным броском казаки миновали вторую траншею, где австрияки также подняли руки вверх и, уверенные, что другая сотня, шедшая во втором эшелоне, примет пленных, устремились к батарее, но в это время в спину им из второй траншеи ударил пулемёт…

Прадед ещё успел подать знак шашкой к разделению сотни надвое и отходу через фланги неприятельской позиции, как был сражён. Этот рассказ потом мне встречался неоднократно: в архивном деле о назначении пенсии вдове и в старом письме с фронта, чудом сохранившемся у моего дяди Владимира Дмитриевича Моисеева. Лошадь под прадедом была ранена и, по рассказам казаков полка, участвовавших в перезахоронении своего командира, вывезла своего истёкшего кровью седока к своим. В упомянутом письме, которым вольноопределяющийся 32 полка С. Елатонцев просил неизвестного земляка оповестить семью Михаила Васильевича, этот факт изложен иначе: «… нашли и погребли его на следующий день».

Благодаря этому подвигу Михаил Васильевич Антонов оказался включён в знаменитый Казачий словарь-справочник Скрылова и Губарева, изданный в США в 1966 г. и, уже в недавние годы, переиздававшийся дважды в России. Вот только вкрались в этот труд ошибки. Составители приписали его к станице Кременской, в то время, как он происходил из Новогригорьевской, да ещё и лет убавили, поставив вместо 1866 го — 1873 год рождения. Вообще, ошибки характерны для этого почтенного издания, весьма далекого от научной точности. Первая — вполне объяснима: придя в последний раз на льготу, прадед был избран атаманом именно этой станицы (что и связало с ней его потомков), поскольку вступил во владение усадьбой своего старшего брата, располагавшейся в Кременском юрте. Здесь, на хуторе Акимовском, не нанесённом на карты и неизвестном статистическим сборникам, возможно, и родился в сентябре 1912 г. мой дед. Как представляется автору этих строк, Акимовский был лишь выселками от расположенного в трёх километрах хутора Чернополянского.

Избран был Михаил Васильевич, как обозначено в его послужном списке, «по просьбе общества» (а не по представлению окружного начальства), т.к. уже дважды в свои льготные периоды успешно атаманствовал в Старогригорьевской (как и Новогригорьевская, она располагалась на территории соседнего, Второго Донского округа). Видно, добрая слава была у прадеда. В Кременской он её приумножил, начав посадки сосновых лесов на Арчединских песках, занимавших основную часть юртовых земель. А ещё, как писала дедушкина сестра, тётя Надя, поднял всю станицу на борьбу с вредителями – сусликами. Судя по фотографиям, вид прадед имел внушительный: высокий лоб с залысинами и большую чёрную бороду, носил летом белый китель и ездил на тройке. Соответственно своей комплекции приобрёл заглазное станичное прозвище – «пудач» (письмо А.Н. Чернова).

Детей в семье Антоновых родилось много, даже и по тем временам: Пётр – 5 февраля 1895, Елизавета – 2 сентября 1896, Владимир – 22 мая 1898, Павел – 22 января 1901, Зинаида – 22 декабря 1902, Лидия – 25 марта 1905, Надежда – 2 ноября 1906, Татьяна 12 января 1909, Василий 31 декабря 1910, Алексей – 10 сентября 1912. Кроме того, в книге С. Корягина упомянут неизвестный автору Николай, родившийся 23 ноября 1899 г., по-видимому, умерший в младенчестве. Ещё одна девочка, близнец Василия, родилась мёртвой.

Все выжившие дети росли в заботе и ласке, всем родители постарались дать образование, однако, со слов троюродного брата Сергея Иванова – внука Зинаиды Михайловны, известно, что старших своих сыновей атаман воспитывал сурово. К примеру, плавать их учил весьма рискованным образом: сажал в лодку, вывозил на реку и бросал, как котят, в воду – плывите! Мальчики получали воинское воспитание, уже подросткам отец каждому покупал шашку и охотничье оружие.

В 1913 Михаил Васильевич оставил свой пост, поменяв его на должность эконома войсковых богоугодных заведений. Шаг вполне объяснимый, если учесть, что в столице Войска в это время учились сыновья Владимир и Павел – в кадетском корпусе и дочери Зинаида и Лидия – в Донском институте и Мариинской гимназии, туда же предстояло поступать и младшим. В этой, сугубо мирной, должности и застала его война.

По мобилизации прибыл есаул Антонов на станцию Михайловка, где формировался второочередной 32-й Донской казачий полк. Как старший из есаулов он принял первую сотню и отправился во главе первого эшелона полка на фронт под Люблин, куда и прибыл через три дня. Провоевал прадед менее трёх недель, оказавшись одним из первых погибших в своей части. Его раненая лошадь, как свидетельствует полковой Журнал боевых действий, была направлена на лечение в Новоград-Волынский конский госпиталь, после чего возвратилась в полк к новому хозяину, а седло, облитое запёкшейся кровью, вместе с другими личными вещами было с посыльным казаком доставлено вдове.

Останься Михаил Васильевич в живых и не приходится сомневаться, что в скором времени он, будучи старшим среди командиров сотен, занял бы место заместителя командира полка, а к 17-му году и командира. Думается, что в этом случае едва ли Филиппу Кузьмичу Миронову, прибывшему в этот самый 32-й полк в 16-м году, удалось бы захватить в нём власть, как это случилось в действительности.

Наверное, это благо, что прадед, как вскоре и самый старший из его сыновей – Пётр погиб в бою за Отечество (в ноябре 1914 г.) и не дожил до братоубийственной Гражданской. Ведь очевидно, на чьей стороне он оказался бы, а так дедушка всегда и не без гордости, мог упоминать о нём в своих автобиографиях. В противном случае — это имело бы для семьи самые пагубные последствия. Не участвовал в Гражданской и следующий по старшинству брат Володя, окончивший в 1916 году ускоренный курс Николаевского кавалерийского училища прапорщиком и пожелавший служить, как и Паша, всё в том же роковом 32 полку. Он, уже хорунжим, застрелился летом 17-го вместе с товарищем, после того, как его приказы перестали выполнять пошедшие за Мироновым казаки. По словам дедушки, стрелялись они вместе — на счёт «три». Владимир выжил после первой попытки, так как выстрел произошёл в фазе сжатия сердца, и пуля лишь порвала сердечную сумку. Выйдя из госпиталя, Володя стрелялся повторно – уже насмерть.

Кстати, из первой сотни после революции в родные места вернулись всего четверо казаков, начинавших войну под командованием Михаила Васильевича. Четверо из ста сорока! Геноцид это или нет? Пусть спорят, кому интересно, но, очевидно, что это — запедельный надлом народа, и привычное слово — «трагедия» — кажется рядом с таким фактом слишком бледным.

Из тех четверых земляков — трое нередко помогали осиротевшей семье командира, а четвёртый со временем превратился во врага-злопыхателя. Не мало тогда было во власти людей такого сорта, для которых недавняя возможность в условиях революционного беззакония по произволу вершить суд и расправу казалась звёздным часом. Ревкомы и комбеды были уже отменены, но ревкомовцы и комбедовцы в исполкомах остались. Так и говорили: «А если бы Михал Василич остался жив и пришёл с полком на Дон — это был бы второй Голубинцев!».

Как и мой дед у своего отца, так и тот у своего был поздним ребёнком, и сиротой он оказался малолетним, да к тому же и круглым. Из письма дедушкиной сестры Надежды Михайловны известно, что овдовев, его мать Федосья поехала хлопотать за сына «с прошением на коронацию царя» (может быть, Александра III? Ю.С.), но в дороге погибла при каком-то бедствии в числе многих (авария на железной дороге? Ю.С.). Михаила, оставшегося без матери и отца, не вернувшегося с последней турецкой войны, отдали на мельницу, чтобы эти люди вырастили его. Здесь он едва овладел грамотой. С ним воспитывался ещё один сирота. Затем мельнику (скорее родственникам Ю.С.) удалось устроить офицерского сироту в Ярославскую военную прогимназию. Это учебное заведение отличалось тем, что в него собирали самых слабо подготовленных. Вероятно, сознание недостаточности своего образования и заставляло потом Михаила Васильевича покупать всё новые книги и внимательно относиться к образованию своих детей.

Рассказав выше о трагическом и славном завершении службы прадеда, есть, думаю, необходимость упомянуть и о том, как она проходила до Мировой войны; какой была повседневная жизнь обычного обер-офицера «комплекта донских казачьих полков», при условии, что он не стремился сделать карьеру и не оставался в полку сверх положенного времени (что позволялось и даже приветствовалось), а отправлялся домой «на льготу» через каждые два с половиной года.

Итак, послужной список есаула М.В. Антонова, раздел XI «Прохождение службы».

Зачислен в 12-й Донской казачий полк – 24.8.1884

По окончании Ярославской военной прогимназии определён в Новочеркасское казачье юнкерское училище. Прибыл в училище 27.8.84 г.

Переведён в младший класс – 30.6.85

Произведён в полковые урядники – 2.9.85 г.

По окончании курса в училище выпущен подхорунжим по 2-му разряду – 5.7.87

Прибыл в полк 25.9.87 г.

Произведён в хорунжие – 14.2.88 г.

Уволен на льготу на Дон – 1.10.91 г.

Произведён в сотники – 21.10.92 г.

Назначен на должность состоящего в качестве помощника смотрителя склада военного имущества в 4-м звене – 16.5.1893 г.

Прибыл к месту назначения – 6.6.93 г.

Командирован в 4 Донской казачий полк – 18 – 27.2.94 г.

Назначен инспектором по учёту лошадей Щучинского уезда – 15.4.95 г.

Произведён в подъесаулы – 15.4.95 г.

В полку по — ---------------------4.10.96 г.

Прикомандирован к Ростовской местной команде – 14.12.96 г.

Станичным атаманом Старогригорьевской станицы – с 9.6.97 по 9.2.900

Зачислен в 4-й Донской казачий полк – 12.2.900 г. с назначением на должность инспектора по учёту лошадей Щучинского уезда.

Награждён призом за стрельбу в 74 р. – 23.6.02 г.

В том же 1902 г. отмечены служебная командировка без указания места, участие в офицерской конной поездке (маршевая подготовка офицеров с решением тактических задач и ознакомлением с ТВД Ю.С.), назначение членом комиссии офицерского заёмного капитала.

Уволен на льготу – 6.10.02

Станичным атаманом Старогригорьевской станицы – 21.3.03 г.

Произведён в есаулы – 15.4.04 г.

Зачислен в 15 Донской казачий полк – 3 — 16.1.05 г.

Командирован на укомплектование мобилизуемой 29-й отдельной сотни – 5.11.1905 г.

Командиром 29-й отдельной сотни — 19.11.05

Членом полкового суда – 6.7.06-по 10.1.07 г.

Сдал сотню – 8.9.07 г.

Уволен на льготу по демобилизации полка – 8.9.07 г.

Высочайше повелено время командования сотней в этом году засчитать в срок 2-х летнего непрерывного командования сотней на право производства в штаб-офицеры (Предписание Г.У.К.В. от 16.3.06 г. за №5741).

Наряжен в 15 Дон. каз.полк и командирован 11.1.08 г., прибыл – 14.1.08

Командиром 3-й сотни – 6.6.08 г.

Сдал сотню – 25.7.09 г.

Уволен на льготу в составе сменной команды – 1.8.09 г.

По выбору общества станичным атаманом Кременской станицы – 27.11.10 г.

По пошению уволен от должности – 19.7.12 г.

Исполняющим дела эконома Новочеркасских богоугодных заведений – 15.1.13 г.

Предоставлено право ношения светло-бронзовой медали в память 300-летия Дома Романовых – 21.2.13 г.

По случаю мобилизации назначен в 32-й Донской казачий полк 18.7.1914 г.

К этому осталось добавить одну историю, дошедшую в пересказе Надежды Михайловны. В ней видны явные ошибки и неточности, привнесённые, возможно, идеологическими мотивами недавней эпохи, но ядро, скорее всего, соответствует истине. Согласно письма Надежды Михайловны, в период службы у прадеда вышел конфликт с командиром полка – «князем» Рыковским: столкновение произошло из-за рядового казака – того сироты, что воспитывался на той же мельнице и был Михаилу Васильевичу, как брат родной. Пойдя на службу, он оказался в том же полку и был назначен денщиком к командиру части.

Инцидент произошёл в бане, когда денщик помогал командиру натянуть сапог и, вероятно, сделал больно Рыковскому. Тот ударил рядового так, что выбил зуб. Находившийся рядом Михаил Васильевич в ответ дал пощёчину своему командиру. Это преступление не получило огласки, поскольку вместе с ними был сын «князя» — студент, ставший на сторону молодого офицера и поклявшийся в случае последствий для Антонова рассказать всем о том, как всё это было. Тем не менее, будто бы, Михаила Васильевича отставили от службы и потому жил он бедно, а во время войны Рыковский отомстил своему обидчику, «подставив» его в той роковой атаке, за что позже казаки ему тоже отомстили — застрелили.

Надежде Михайловне в год смерти отца было восемь лет, конечно же, многое она не поняла или напутала из собственных впечатлений от рассказов о разных случаях. При проверке по памятным книжкам Области Войска Донского Рыковский оказался действительно командиром 15 полка, но, конечно, не князем, а обычным полковником. Приведённый выше послужной список есаула М.В. Антонова не отразил никакой «отставки», а лишь периодические выходы на льготу. Хроническая бедность была постоянной спутницей всех вообще русских обер-офицеров, живущих на одно жалованье, а в особенности – казачьих на льготе с половинным окладом. В 1914 г., т.е. много лет спустя, если учесть, что инцидент произошёл, когда его младшим участникам было по 21-22 года, Рыковский уже никак не мог «отомстить». Здесь другое.

Дедушке в детстве рассказывал очевидец – отцов полчанин, что командир сотни, шедшей во втором эшелоне атаки, «выдавший» первую сотню тем, что не поддержал её дальнейшее движение и считавшийся виновником гибели Михаила Васильевича, был вскоре наказан. Во время германской артподготовки он укрывался за деревом, в которое попал снаряд. Что же до убийства командира полка, то это, возможно, отголосок рассказов о 1917 г. и приходе к власти в этой части Ф.К. Миронова.

Думаю, что случай, сам по себе, вполне мог произойти, при существовавших тогда взаимоотношениях в офицерской среде, особенно казачьей (хорунжий и полковник вместе моются в бане), но раздувать скандал Рыковскому было невыгодно – офицер оскорблённый действием продолжать службу не мог, а дуэль при данных обстоятельствах была невозможна.

Произойти это могло лишь в промежутке с 1889 по октябрь 1891г., — в первый «выход» Михаила Васильевича на службу в 15-й полк и только после того, как туда прибыл его «сводный брат», достигший призывного возраста 21 год, т.е. в 1889 (при условии, что были они одногодки). На льготе прадед был без задержки произведён в следующий чин, однако послужной список оговаривает, что строевую службу в 1894 г. он продолжил уже в 4-м Войскового атамана графа М.И. Платова полку.

«… И память их в род и род»

«Достойны ль мы своих наследий… »
И.А. Бунин

О прапрадеде пока известно совсем мало. В фонде 330 (Казачий отдел Главного Штаба), в описи 56, в деле 25 сохранился его послужной список на период службы в 22 Донском казачьем полку.

Василий Ерофеевич службу начал рядовым казаком в 78-м полку, на Кавказе, с 8 июня 1855 г. и по 26 октября 1859 г. В урядники произведён уже 6 декабря 1855 г. В 1858 году был награждён медалью за покорение Чечни и Дагестана, а затем отпущен на льготу, но в 1863 году призван вновь на усмирение Польши. Участие в этой войне принесло ему ещё одну медаль. Кроме того он был награждён медалью в память о войне 1853-1856 г.г. Офицерский чин он получил уже в 1867 г. В 1871 г. стал сотником. С 1874 г. – командовал сотней.

Из формулярного списка известно также, что он женат на обер-офицерской дочери Федосье и имеет детей: Ивана 1853, Петра – 1855, Василия – 1863 и Анну 1860.* Командир полка полковник Г.Ф. Чернозубов, подписывая послужной список, посчитал своего командира 5–ой сотни достойным получения очередного чина и награждения знаком за беспорочную службу.

В Государственном архиве Ростовской области также сохранились сведения о Василии Ерофеевичае. «Донская газета» от 9 февраля 1875 г. Есаул Василий Антонов уволен от службы по домашним обстоятельствам с мундиром. Там же ф. 344, оп.1666. д. 1866. Есаул В.Е. Антонов с 15 апреля 1877 зачислен в Донской №24 полк. 20 августа 1877 г. В полковом рапорте отмечен как командующий 5 сотней (на марше через г. Фокшаны) — ГАРО ф.344, оп.1, д.4220. л.321 об.; 12 ноября 1877 г в г. Ловча – есаул В.Е. Антонов – субалтерн офицер 3-й сотни — ГАРО ф.344, оп.1, д.1866; февраль – август 1878 г. – командир 2-й сотни – ГАРО ф.344, оп.1, д.2082. Василий Ерофеевич принял участие в войне с Турцией на Балканах. Известно, что полк его не принимал активного участия в боевых действиях, но оказался в тяжелейших природных условиях, в горах, зимой 2 сотня охраняла малодоступный Злотницкий перевал. С войны он не вернулся. В кн. Корягина на с.27., по-видимому, о нём, сообщается: «Василий Антонов, есаул полка №24; исключён из списка умершим 15 декабря 1878 г. (Выс. приказы)». Прапрадед, как и многие тысячи наших воинов, умер уже после войны от эпидемии тифа, оставаясь в Болгарии, хотя в письме Надежды Михайловны утверждается, что он погиб.

____________________________________________________________

* В этот послужной список не внесли родившегося последним Михаила, что стало камнем преткновения для С. Корягина, в своей книге так и не определившегося, к каким именно Антоновым отнести прадеда и его детей. Есть, однако, письмо Надежды Михайловны, с упоминанием своего деда – Василия Ерофеевича и прадеда – Ерофея («Ивановича»?), «убитых в разных войнах».

Данных о службе прапрапрадеда Ерофея Прокофьевича в моём распоряжении пока нет. Известно лишь, что на момент присвоения семейству прав российского дворянства являлся он урядником. «Алфавитные списки дворянской родословной книги до 1894 года». ГАРО ф.410, оп.1, д.609: «Сотника Прокофия Прохоровича Антонова сыновья Ерофей, Алексей и Доментий и внуки: 1) дети Ерофея – Пётр, Василий и Фёдор и 2) дети Алексея-Тимофей и Семён признаны в дворянском достоинстве 9 октября 1840 г. определением Войскового дворянского депутатского собрания, отправленным в Герольдию Правительствующего Сената 11 октября 1840 г. и утверждённым её указом 11 января 1845 г. л.9». Из того же Дела о дворянстве рода Антоновых (ЦГИА ф.1343, оп.16.д.2211) явствует, что Ерофей рождения 12 декабря 1798 г., был женат в 1814 г. 11 января на дочери хорунжего девице Прасковье Васильевне Барышниковой.

Пращур Прокофий Прохорович, как и все казаки, – не только офицерские, но и старшинские дети начинал службу рядовым. «Формулярный список о службе и достоинстве Донского казачьего Горбикова полка Сотника Антонова за 1814 годъ» сообщает о нём следующее.

«3. Из какого звания: Войска Донского из штаб-офицерскихъ детей.

4. Есть ли за нимъ, за родителями его, или когда женатъ, за женою, недвижимое имение (родовое, благоприобретённое): — не указано.

5. Когда в службу вступил и в оной какими чинами происходил и когда, с показанием прописью времени производства в первый офицерский чин, и сколько тогда имел от роду лет:

Казаком 2 октября 1796

Урядником 2 октября 1799

Хорунжим 9 декабря 1808

Сотником 10 марта 1812

6. В течение службы своей, в которых именно полках и батальонах и с какого по какое время находился, по какому случаю переводим из онаго был; по воле начальства или по собственному желанию, и когда прибыл к каждой новой команде или другому месту; также, не служил ли по выборам дворянства, когда и к каким должностям был выбран и когда от оных уволен:

В полку Полковника Бузина 15 мая 1798

Подполковника Иванщикова 15 генваря 1805

Войскового Старшины Чикилёва, за отсутствием его по болезни на Дон

в том же полку Полковника Чернухина, за отсутствием онаго

в полку Полковника Рубашкина 2 октября 1813

В полку Войскового Старшины Горбикова 1 марта 1814

7. Во время службы своей в походахъ и в делахъ против неприятеля где и когда находился; не был ли ранен, где и как, какое время и где находился для пользования ран; не был ли взят в пленъ, в каком деле, и когда из онаго возвратился на службу; не имел ли сверхъ настоящей обязанности особых поручений по Высочайшимъ повелениям или от своего начальства, какие именно,когда, как оные исполнил и в какое время; также когда какие награды получал за отличия в сраженияхъ и по другим действиямъ: чинами, орденами и другими знаками отличия, Высочайшие благоволения, Всемилстивейшие рескрипты и похвальные листы от своего начальства… .

С 1798 мая 15 по 1803 мая 24 в числе 22 полков – к городу Пинску, в Литовско-Волынской губернии от г. Ковно до м.Горбурчи (?), по границе у содержания кордоновъ; с 1805 генваря 15 по 1812 марта 28 в Таврической области у содержания по берегу Чернаго моря постовъ в предосторожности от моровой язвы, в Анатолии свирепствовавшей; с 28 марта по 9 июня в походе к границам Варшавскаго герцогства к м. Устилугу, в сраженияхъ: августа 8 при м. Замостье, сентября 14 при Турчиске у преследовании неприятеля, был с командою, удержал сопротивление его на наш отряд, где получил в правую бровь пулею жестокую рану; 1813 генваря 9 при местечке Полушинъ, мая 20 Бриславъ, и с 27 июля по 25 (?) по демаркационной линии у содержания кордоновъ; августа 7 и 9 при реке Бобръ; 10, 11 и 14 при м. Колбергъ, 15 при томъ же местечке в преследовании и поражении неприятельской пехотной колонны, 17 при реке Бобр, 23 и 24 в Саксонии при м. Лебклу, сентября 16 Альтенбург, 20 Кемниц,; октября 4, 5 и 6 в генеральномъ сражении при Лейпциге, 13 при деревне Дауге, где взялъ 2 офицеровъ и 7 рядовыхъ в пленъ, отбилъ с разными припасами 21 фуру, за что награждёнъ орденомъ Св. Анны 4 степени; 18 и 19 в Баварии при м. Генау, с 20 по 12 декабря в походе за Рейнъ и того же 12 в сражении под г. Калкиромъ, а с того же по 28 марта 1814 во Франции к стороне Непалии (?), подъ командой Генерал-Майора Гордина в партизанском, а затемъ в походе к пределамъ В. Донского; с 1817 мая 12 в походе с Дона в Бессарабскую Область, где с 15 июля у содержания по над реками Дунаю и Пруту пограничной кордонной стражи.

8. Российской грамоте читать и писать знает.

9. В отпускахъ не был.

10. В штрафахъ под судомъ (… ) не былъ.

11. Женатъ, имеетъ детей, сыновъ Ерофея 22, Алексея14 и Дометия 4 летнихъ.

12. В комплекте при полку съ 1 мая 1814 года.

13. Достоин повышения в чине или награждения.

14. По выборамъ дворянства не служилъ.

15. Слабымъ по службе не замеченъ, безпорядковъ и неприятностей между подчинёнными не допускалъ.

16. В неприличномъ поведении изобличён не былъ.

Подлинное подписалъ: Войсковой Старшина Горбиковъ

Засвидетельствовал (подпись)

Верно: дьяк Дмитриевъ

Сверил: повытчикъ (неразб.

К данным этого послужного списка следует добавить информацию, содержащуюся в книге современного исследователя казачьих родословных С.В. Корягина из серии «Генеалогия и семейная итория Донского казачества» (выпуск №58) «Антоновы и другие»: «13 декабря 1821 г. убился на службе, упав с лошади» (ГАРО, ф.344, оп.1, д.316, л.104).

Последний на сегодняшний день достоверно известный по документам предок – прапращурПрохор Васильевич Антонов, служивший под командой А.В. Суворова, наверняка видевший его в Польше, по данным С.В. Корягина, происходил из казаков Новогригорьевской станицы. У автора на этот счёт другое мнение. В деле о дворянстве Антоновых есть выписка из метрики о венчании его сына Прохора на девице из Новогригорьевской, но в сам войсковой старшина в данном документе выглядит пришельцем в этой станице: «… по исповедным же росписям той же станицы, начиная с 1801 года, в семействе Сергия Гордеева значится зять Войсковой Старшина Прохоръ Васильевъ Антоновъ, а у сего Антонова сынъ Прокофий Прохоровъ Антоновъ… ». Впрочем, Сергей Викторович имеет основания так считать, поскольку дворянские роды Антоновых на Дону, помимо Новогригорьевской и Пятиизбянской были и, как минимум ещё в пяти станицах (Ведерниковской, Константиновской, Павловской, Новочеркасской и Аксайской, но последние два — в неоспоримом родстве с пятиизбянскими). Аргументом в пользу происхождения Прохора Васильевича из рядовых казаков Новогригорьевской служит его женитьба на простой казачке, а, также то, что в данной станице вплоть до начала двадцатого века документы фиксируют ещё и рядовых казаков Антоновых, но при внимательном рассмотрении все они оказываются нашими родственниками, не ставшими офицерами. Не учитывает С. Корягин, на наш взгляд – главного, того, что простой казак в конце XVIIIв., едва ли мог уже, приняв участие лишь в двух войнах, совершить такую карьеру. Скорее всего, именно принадлежность к старшинскому роду и позволила ему за шесть лет подняться от сотника до старшины, как и ранее, в числе избранных – оказаться в Петербурге.

Родился Прохор Васильевич в середине восемнадцатого века. Согласно разысканиям Сергея Карягина, в службе казаком — с 5 августа 1773 г. В полку майора Барабанщикова с 5 декабря 1773 г.: на Кагальнике. В полку бригадира Денисова со 2 марта 1774 г.: против государственного злодея Пугачёва. В полку полковника Михаила Давыдова с 5 апреля 1776 г.: в 1776-1778г.г. в Саратове. В полку бригадира Михаила Себрякова с 10 июня 1783 г: за Кубаном. В Лейб-казачьей конвойной команде с 24 января 1784 г.: в 1784-1786 г.г. в Петербурге. В полку полковника Денисова 2-го с 10 апреля 1787 г.: на Каланчаке при встрече Е.И.В. Екатерины II, шествовавшей в Таврию. В полку нынешнего генерал-майора Исаева с 20 апреля 1788 г.: Буг, в действительных сражениях с турками: в 1789 г. – Бендеры; в 1791 – 1792 г.г. – по Днестру. Произведён в сотники 15 октября 1792 г. В 1794 г. – препровождение турецкого посла. Участник Польской кампаниями 1794г. в действительных сражениях: Кобрин, Брест-Литовск, Кобылка, Прага «Варшавская – Ю.С.): в 1794 – 76 г.г. Есаулом с 8 сентября 1794 г. В полку полковника Гаврилы Бокова с 15 октября 1794 г., в 1794 – 1796 г.г. – кордонная служба по границе с Пруссией. В полку полковника Бузина 2-го с 15 мая 1798 г.: Пинск. Произведён в войсковые старшины 22 сентября 1798 г. Жена – дочь казака Прасковья Сергеевна, дети: Конон, Иов, Прокофий — в службе (РГВИА, ф. 489, оп.1,3298).

Казак Ново-Григорьевской саницы; отставной войсковой старшина; умер 24 марта 1826 г. (сообщение 2 Донского начальства), ГАРО, ф.344, оп.1, д. 1 д. 316, л.28 об.) Умер от старости и цинги 23 марта 1825 г., пережив сына Прокофия.

Много и многих повидал на своём веку Прохор Васильевич, современник наивысшей славы Империи и донского казачества. Скорее всего, «ни сном, ни духом» не помышлял он о том, чтобы записаться в дворяне. Едва ли такие мысли посещали и его погибшего на пограничной службе сына. Хотя, как знать? Тогда откуда же и зачем вся эта история с дворянством, осевшая в виде папки с архивным делом с автографом первого наказного атамана не из казаков генерала Хомутова, и до недавнего времени хранившаяся «по месту рождения» — в здании бывшего Правительствующего Сената на Сенатской набережной Северной столицы?

Если уж быть точным, то «зародилась ягодка» конечно же, не в Петербурге. Дело о дворянстве рода Антоновых, начатое 29 октября 1840 г. возникло из «прошения» «Войска Донского Новогригорьевской станицы вдовы Сотника Наталии Петровой Антоновой о выдаче сынамъ ея: казаку Ерофею, уряднику Алексею и казаку Дометию и детям первых двух удостоверений на право дворянства». Понадобилось же вдове вспоминать о подвигах Прокофия Прохоровича в связи с недавним императорским указом.

Как рассказал автору этих строк Евгений Иванович Косенков, етеревский казак, сослуживец по казачьему департаменту Миннаца России и автор замечательного исследования «Донские чиновники в первой половине XIXвека», массовый поход в дворянство донских обер-офицеров с начала тридцатых годов позапрошлого столетия был вызван разрешением для детей донских дворян ускоренного замещения офицерских должностей, — уже не на вакансии, а после сокращённого срока службы в урядниках. До сих же пор на Дону в дворянском статусе нуждалась лишь Старшина, дававшая Войску генералитет и командиров полков и общавшаяся с прочим дворянством Империи. Низшая прослойка – обер-офицеры или «чиновники» спокойно обходилась и без оного, справедливо полагая своё природное казачье звание вполне для себя достаточным, однако она, очевидно, тяготилась многолетней службой в нижних чинах, что и стало известно императору Николаю Законодателю.

В 1829 году грянул соответствующий указ, определивший, что всем дворянским детям, служащим унтер-офицерами первичный офицерский чин присваивается через два года в обязательном порядке. Вот тут-то донскому «чиновничеству» и потребовалось дворянство. Право на него давал в то время штаб-офицерский чин родителя или, как в случае с Прокофием Прохоровичем, — орден. Кавалерство, оно, так сказать, «по определению» рыцарство. Вот, собственно, и всё.

Пишу об этом для пущего уяснения читателем мотивов поведения предков, среди которых, как замечаю, женщины во все времена бывали куда более энергичны в добывании всяческих «положенных» материальных благ. Прадед же, насколько мне известно, относился к своему дворянству равнодушно. Он, надо полагать, понимал всю вторичность его для того, кто и так уже является казаком по рождению. Деда это его отменённое декретом звание забавляло, хотя, по своим душевным качеством, он был именно дворянином, в шутку (ли?) называя свой дом «дворянским гнездом». Ну, а дворянскому воспитаннику остаётся всё это наследие хранить, ничего не забывая и, разве что приумножая.

Семейные предания

По более ранним предкам архивные документы пока не найдены, но есть семейные предания знаменитого рода Денисовых. Вот, что сообщил автору в письме современный донской историк А.В.Венков: «Известный дореволюционный генеалог Л.М. Савельев в своей родословной Денисовых (Савелов Л.М. Донские дворянские роды. М. 1902. Вып.1 ), очевидно по семейному преданию Денисовых, называет их родоначальником некоего Илью, сын которого Денис Ильич Батырь во время гонений на раскольников при Патриархе Никоне переселился из Новгорода на Дон, где и стал видным казачьим деятелем (это дед генерала от кавалерии графа Фёдора Петровича Денисова и прадед войскового атамана генерал-лейтенанта Адриана Карповича Денисова). У упомянутого Ильи был брат Антон, станичный атаман, от которого пошли донские Антоновы (во всяком случае, пятиизбянские и новочеркасские и, возможно наши Ю.С.).

Родство Плетнёвых с Платовыми по материалам, которыми я располагаю, не просматривается. Зато Плетнёвы в родстве с другим знаменитым донским родом – Красновых (см. ниже №22)».

Действительно, семейное предание Денисовых приведено отчасти в воспоминаниях А.К. Денисова на С. 17(Записки донского атамана. СПб, ВИРД. 1999), где упомянуто разделение фамилий по двум братьям Денису и Антону.

Но причём же здесь родство с Платовыми?

Здесь приходится упомянуть о семейном предании, очень стойком во всём поколении моего деда, будто бы Плетнёвы состояли в родстве с самим графом М.И. Платовым. Об этом писала, весьма убедительно, дяде дедушкина сестра Надежда Михайловна и даже объявившаяся в девяностых годах в Москве моя троюродная сестра Катя – Катрин Иванова-Тротиньон (в настоящее время – атташе посольства Франции по вопросам космоса) и та при встрече озвучила эту легенду. Но ведь нисходящее родословие Матвея Ивановича хорошо известно. Нет в нём и близко последующего родства его потомков с Плетнёвыми. Если бы речь не шла именно о Плетнёвых, то можно было бы предположить, что это в семье Антоновых сохранился след давней памяти о родстве с атаманом и графом, но другим – Фёдором Петровичем Денисовым! Ещё не придя к этому выводу, автор попросил профессора Венкова проверить родословие Плетнёвых. Письмо из Ростова содержало не только информацию о шести поколениях предков прабабушки Евгении Николаевны, но и о родстве с Красновыми, что заставило автора вспомнить один давний разговор.

Как-то, вспоминая тяжёлую жизнь на хуторе, голод начала двадцатых и крайнюю бедность, дедушка вдруг с гордостью произнёс: «Зато у моей тётки муж был командиром конного корпуса!»

Ох уж эти семейные предания, да ещё передаваемые женщинами, да ещё в столь специфических условиях! Однако зерно истины в них всегда присутствует. Ведь говорил же автору в детстве дед, что его дед в Русско-турецкую стал георгиевским кавалером. Он в это свято верил и даже надеялся когда-нибудь попасть в Георгиевский зал Кремлёвского дворца, чтобы увидеть мраморные доски с фамилиями Антоновых. Получив возможность эту легенду проверить в конце восьмидесятых, в годы учёбы в Военно-политической академии и работы в военном фонде РГБ (тогда – имени Ленина) внук выяснил, что за всю эту войну лишь один офицер Антонов стал кавалером ордена Св. Георгия, но родом он был из станицы Пятиизбянской — первоначального и основного гнезда Антоновых. Однако ж – родственник! Точно так же и его сестра Надежда считала, что имя их «деда» следует искать на мраморных досках Георгиевского зала! Тем более, что подвиг он совершил выдающийся. Получается, что изначально в основе этих утверждений, обросших фантазиями всё-таки «был звон». Здесь важно скорее другое, — то, что новогригорьевские Антоновы считали Антоновых пятиизбянских своей роднёй.

Расскажем кстати и об этом подвиге, и о герое. В «Списках кавалерам Императорского военного ордена Святого великомученика Георгия за боевые отличия» Спб 1880 года издания значится под №281 (награждён 2 мая 1879) состоящий в комплекте Донских казачьих армейских полков, подполковник Антонов Иван Филаретович. О нём сообщается следующее: 11 августа 1877 г., командуя 3-й сотней Донского казачьего №30 полка при г. Сельви, со 2 по 5июля 1877 г. держался со своею сотнею против толпы баши-бузуков ок. 1500 чел., с прибытием же подкрепления перешёл в наступление и, опрокинув неприятеля, занял Сельви. При более подробном изучении высянилось, что Иван Филаретович, в действительности, сначала налётом захватил городок и склад вооружения в нём, с большим количеством как старых шомполок, так и новейших американских магазинок. Затем ими вооружил быстро собравшуюся дружину из местного населения, а уже с нею держался против полутора тысяч баши-бузуков, до подхода подкрепления из ещё одной донской сотни и тогда уже погнал эту орду. За этот, поистине выдающийся подвиг благодарное Войско в дальнейшем назначило старшину И.Ф. Антонова на почётную и спокойную должность смотрителя войсковых соляных промыслов. На ней его потом долго из года в год фиксирует статистический справочник «Памятная книжка Области войска Донского».

Вернёмся к дяде комкору. Таковых среди казаков за всю Мировую войну можно перечислить по пальцам одной руки. Среди них и П.Н. Краснов. Что же сообщил Андрей Вадимович Венков? Вновь цитирую письмо.

«№22 Вера Дмитриевна. Краснов Н. Последние дни атамана Краснова // Донские войсковые ведомости, 1992 №2: Вера Дмитриевна Краснова, урождённая Плетнёва,-жена полковника, командира лейб-гвардии Казачьего полка Николая Николаевича Краснова, племянника донского атамана генерала от кавалерии П.Н. Краснова. Мать автора этих воспоминаний Николая Николаевича Краснова (родился в 1918 г.)». Получается попадание «в девятку». Вот только знал ли дедушка, как звали этого «мужа тётки», что командовал конным корпусом? В действительности же, как известно, командовал остатками крымовского корпуса осенью 1917-го дядя «мужа тётки», имя которого уже было предано проклятию, как «пса-атамана». От какого же Дмитрия была та Вера? Смотрим очередную книжку Сергея Корягина, посвящённую Антоновым. Смотрим и… не находим. Ну, да это – не показатель. К новогригорьевским Антоновым Карягин вообще отнёсся довольно равнодушно (но стоит ли его, проделавшего и так колоссальную работу, в этом упрекать?). Достаточно открыть эту брошюру и убедиться самому. Вот ещё пример небрежности.

Автор, будучи в командировке в Петербурге и имея один единственный вечер для работы с документами, заказал тогда в архиве все папки с делами о дворянстве Антоновых. Даже при беглом просмотре послужных списков заметил, что один из предков (не прямой) в 1827 г. в чине есаула командовал конвоем из двух сотен, выводившем из Карабаха армянское население, спасавшееся от персидской резни, в количестве 27 тысяч. К сожалению, затерялись уже те выписки с именем-отчеством этого Антонова, но в памяти прочно засело совпадение: 27 и 27. У Карягина же такой достопамятный факт не упомянут.

К слову сказать, автор этих строк, сломавший свою военную карьеру как раз из-за симпатий к Карабахскому национально-освободительному движению, испытал в тот вечер «глубокое удовлетворение» от того, что вопреки приказу «партии и правительства» оказался на стороне христиан, а не там, где подавляющее большинство советских офицеров, забывших, ради чего русский воин пришёл в Закавказье.

Вернёмся к нашей теме. Читатель скажет: да какое это родство – седьмая вода на киселе! Но то, до какой степени раньше наши предки считались родством, выглядит просто фантастикой в нынешние времена атомизации личности и всеобщего отчуждения людей друг от друга.

Приведу такой пример, уже из маминых воспоминаний. Её тётка Елизавета Михайловна всю жизнь дружила со своей дальней родственницей и соперницей в учёбе Зинаидой (в крещении – Зиновией) Ермольевой. Сначала – в гимназии, а затем – в московском мединституте (женских высших курсах). Институт Елизавете пришлось бросить и помогать матери, а подруга окончила и стала медицинским светилом – изобретательницей советского пенициллина. И вот, уже после Великой Отечественной войны, мама и бабушка лечатся в санатории в Сочи, где работает зав. рентгеновским кабинетом тётя Лиза. Туда же, и её подруга Зинаида Виссарионовна, всесоюзно известная профессор-микробиолог, привезла свою совершенно дряхлую мать. К этой старушке в кресле-качалке подвели и представили маму и та изрекла: «Так это ты Мишаткиного сына дочь?!». Степень родства здесь такая: согласно генеалогической схеме С. Корягина, приведённой на С.16 (вып. №58 «Антоновы и другие») дед этой женщины (Александра Гавриловна, 1867 г.р.) – Иван Афанасьевич – приходился троюродным братом Василию Ерофеевичу. Таким образом «Мишатка», будучи почти ей ровесником, являлся как бы племянником.

Пора, вероятно, для лучшего понимания читателем внутриродовых отношений новогригорьевских Антоновых, обрисовать их «древо». У Прохора Васильевича было шестеро детей: четыре сына и две дочери. От троих его сыновей (Конона, Иова и Прокофия) берут начало три офицерских (и, со временем – дворянских) рода, которые в следующих поколениях также ветвились. Отмечу, что «Алфавит донских казачьих родов», СПб. 2001, составленный С.Н. Борисенко и А.А.Шумковым знает в Новогригорьевской только два рода, — Прокофьевичей и Коновичей, но это неверно.

Иовичи по мужской линии прекратилась в третьем поколении. У Конона было два сына, Потап и Афанасий; от первого ветка также завершилась внуком Ильёй, зато от четырёх сыновей второго продолжалась и ветвилась до революции, дав к этому времени восемнадцать человек. Таким образом, к 1914 г., если верить упрощённой схеме Сергея Корягина, абсолютное большинство новогригорьевских Антоновых составляли потомки Афанасия Кононовича.

Среди антоновской «родовы» встречалось, впрочем, как и повсюду на Дону, немало достойных, храбрых офицеров. По их послужным спискам можно изучать отечественную военную историю. Упомяну предельно кратко лишь самых выдающихся.

Иов Прохорович. р.ок. 1775. В службе с 15.9.1794. В полку полковника М. Орлова с 10.5.1796 по 1797 – в Персии и Грузии (поход В. Зубова? Ю.С.). Урядником в полку полковника Бузина с 15.5.1798. В Литовской губернии – 1798 – 1803. Произведён в хорунжие 10.10.1799. В полку полковника Андриянова 2-го с 12.7.1805. Участник войны с французами в 1805. В 1806-1807 г.г. в Подольской и Волынской губерниях – кордонная служба по границам с Турцией и Австрией. С 1808 г. в Молдавской армии, в действительных сражениях: Измаил, Исакчи. Сотником с 9 декабря 1808 г. В 1810 г. в сражениях при Гирсово, Базарджик, — за отличие в деле 22 мая награждён Золотым знаком (Военого ордена? Ю.С.) – Плевно, Ловчи, Балканы. За Ловчи 31.01.1811г. награждён орденом Св. Анны 3-й степени. Затем – по границе с Турцией. Произведён в есаулы 16 марта 1812 г. Участник Французской кампании 1812 – 1814 г.г.. в действительных сражениях: Борисов, Лимздорф, Мариенверден, Люнебург – за отличие 2 марта 1813 г. (при взятии города) и истребление корпуса генерала Морана награждён орденом Св. Владимира с бантом. Пруссия, Саксония, Ораниенбаум.

Жена – дочь штаб-офицера Ефимия Семёновна. Отставка войсковым старшиной 11.3.1823.

Потап Кононович, из дворян, р.ок. 1790 г. В службе казаком в Атаманском полку с 25.1.1809 г. Участник Французской кампании 1812 – 1814 г.г. В действительных сражениях: Мир, Романов, Смоленск, Полоцк, Бородино, Можайск, Смоленск. Вильно – за отличие урядником с 9 июня 1813 г.; Бауцен, Дрезден,, Теплице, Альтенбург, Лейпциг, Франкфурт, Санс. Немур – за отличие награждён Знаком отличия Военного ордена; Сезанн – за отличие произведён в хорунжие 25.2.1814 г. В полку Бегидова с 17.11.1828 г.: участник Русско-Турецкой войны 1828 – 1829 г.г. В действительных сражениях: Журжи; за отличие при Щегарцах награждён орденом Св. Анны 4-й степени; Турно — 23.9.1828 г. – ранен пулей в щёку навылет. Произведён в есаулы 11.3.1829 г. В 1829 – 1831 г.г. – по Дунаю; в боях с турками; за отличие награждён Св.Анны 3-й ст. с бантом. В полку №11 с 13.8.1834 г.: в Отдельном Кавказском корпусе по р. Аракс, кордонная служба по границам с Персией и Турцией. Войсковым старшиной с 22.10.1837 г. В полку №37 Ежова с 18.5.1840. Имущество родовое – дом во2-м Донском округе. Жена – дочь казака Прасковья Аврамовна. Награждён орденом Св. Владимира 4-й ст., отставка за ранами полковником с мундиром с 1848 г.

Кондрат Ивлиевич, из дворян р.ок. 1814 г. В службе казаком с 1.1.1832. Урядником – с 16.2.1832 г. В полку №3 Быхалова 1-го с 29.9.1835 г. по 18.1.1840 г.: Грузия. В полку №3 Авилова с 25.5.1842 г. Крым. Переведён в полк №20 Шрамкова (затем Бакланова), в котором состоял с 15.12.1845 г. по 13.8.1850 г.: кавказская линия, в действительных сражениях. Произведён в хорунжие 11.3.1846 г. (33 лет отроду). Сотником с 29.4.1851 г. В полку №18 Абакумова с 15.5.1851 г. по 5.7.1852 г. Кавказская линия, в боях. В полку №56 Золотарёва с 27.4.1854 г. В полку №61 Жирова (затем графа Орлова-Денисова) с 1.7.1854 по 30.9 1856 г. по берегам Азовского моря, Крым, в действительных сражениях с англо-французами. Евпатория – за отличие награждён орденом Св.Анны 4-й ст. В полку №9 Ежова с 14.5.1858 г. по 30.4.1861 г. Польша.

Жена – дочь священнослужителя Бурыкина Александра Васильевна. Имущество приобретённое в Усть-Медведицком округе – 1 душа и 2 дома.

Иван Афанасьевич, из дворян, р. Ок. 1809 г. В службе казаком с 1.1.1828 г., В полку №57 Буюрова с 23.5.1831 г. по 17.7.1835 г.: в Новороссийской и Киевской губерниях. В Учебном полку с 6.5.1839 г. по 1.5.1841 г. Урядником с 6.12.1839 г. В полку №51 Катасонова с 17.6.1841 г. по 6.4.1846 г.: Финляндия. В полку №48 Грекова с 9.4.1848 г. по 20.10.1852 г.: Бессарабия; участник Венгерской кампании 1849 г., в действительных сражениях; за отличие при г. Германштадте произведён в хорунжие 14.5.1849 (лет отроду). Награждён серебряной медалью в память Венгерского похода 1849. Сотником – с 19.3.1854 г. В полку №11 Хритонова с 21.7.1854 г. по 12.6.1856 г.: Имеретия. Награждён бронзовой медалью в память Восточной войны 1853-1856 г.г. В полку №30 Недорубовского с 3.8.1859: Кавказ. Произведён в есаулы 19.6.1860 г. Жена – дочь казака Гардеева Мария Васильевна.

Михаил Михайлович, из дворян, р. 1829 В службе казаком с 1.1.1848 г. В полку №39 с 9.5.1853 г. Участник Восточной войны 1853 – 1856 г., в боях. Урядником с 30.8.1854. В Севастополе с 13.9.1854 г. по 28.8.1855 г. За отличие в делах при защите Севастополя произведён в хорунжие 23.12.1854 г. Медали за Севастополь и в память Восточной войны. Состоял в полку №53 по 27.9.1856 г. В полку №16 с 18.8.1858 г. по 22.9.1961 г. Серебряная медаль «За покорение Чечни и Дагестана». Сотником с 13.6.1860 г. в полку №14 с 26.8.1862 г. по 30.11.1866. Награждён крестом «За службу на Кавказе». Произведён в есаулы 4.1.1870 г. В полку №3 с 9.6.1880 по 18.10.1883 г. Награждён орденом Св. Владимира 4-й ст. с бантом «За 25 лет безупречной службы» — 22 сентября 1881 г.

Жена – дочь урядника Попова Анна Васильевна. Имущество потомственное – 200 десятин земли.

Гавриил Иванович, из дворян, р. 1845 г. В службе – с 1.1.1864 г. В полку №2 с 29.5.1869 г. по 15.9.1871 г. Урядником – с 30.8.1870 г. В полку №24 (ныне №4) с 16.5.1872 г. по 30.7.1879 г. Юнкером с 31.8.1872 г. Окончил Виленское пехотное юнкерское училище по 2 разряду. Произведён в хорунжие 8.10.1874 г., в сотники – 9.8.1877 г. Участник Русско-Турецкой войны. В действительных сражениях: Плевна, Горный Дубняк, Дольний Дубняк; за отличия в делах награждён орденами Св. Анны 4-й ст., — 21.6.1878 г. и Св. Станислава 3-й ст. с мечами и бантом – 20.9.1879 г. В полку № 15 с 4.5.1883 г. В Офицерской кавалерийской школе с 25.2.1884 г. по 4.10.1885 г. Произведён в подъесаулы 24.10.1885 г. Состоял в полку №15 по 4.10.1886 г. Есаулом с 24.9.1889. В полку №5 с 6.2.1892 г. Награждён орденом Св. Анны 3-й ст.

Жена – дочь урядника Алимова Татьяна Ерофеевна. Отставка с чином войскового старшины и мундиром 19.4.1900.

Виссарион Иванович, из дворян, р. 181843 г. В службе казаком 1.1.1862 г. В Учебном полку с 1.5.1865 г. Урядником с 27.3.1866 г. В полку №61 с 10.6.1867 г. Юнкером Новочеркасского казачьего юнкерского училища с 22.10.1869 г. Произведён в хорунжие 6.10.1871 г. В полку №17 с 19.12.1871 г. Заведующий оружейной мастерской 4 военного отдела с 20.3.1875 г. Произведён в есаулы 30.11.1881 г. Заседателем Усть-Медведицкого окружного полицейского управления с 1.8.1885 г. Заседателем управления окружного атамана Донецкого округа с 1.10.1887 г. Приставом Ростово-Нахичеванской городской полиции с 1.1.1888 г. Награждён орденами Св. Станислава 3 ст. – 6.5.1890 г. и Св. Анны 3 ст. – 6.5.1894 г.

Жена – дочь хорунжего Козловцева Мавра Михайловна, дети: Евдокия 1864 г., Агафья, Анна — 1867 г. Имущество за женой потомственное – 120 десятин земли.

У Прокофия Прохоровича, как уже упоминалось выше, было трое сыновей. На схеме Корягина – почему-то двое – Ерофей и Алексей (от неуказанного Дометия, возможно, не осталось детей). Потомство георгиевского кавалера, хорунжего Алексея, служившего в Грузии и Польше, участника Русско-Персидской и Русско-Турецкой войн, по мужской линии прекратилось внуком Василием 1855 г.р. От урядника Ерофея родился упомянутый выше мой прапрадед Василий, у которого были дети: Иван 1853, Пётр 1855, Анна и Василий 1863, указанные в последнем послужном списке отца, а также не указанный младший – Михаил, что подтверждает письмо Надежды Михайловны. По этой причине С. Корягин, встретив немало свидетельств о Михаиле Васильевиче, лишь предположил, что он может быть сыном новогригорьевского Василия Ерофеевича.

Об этой, самой близкой родне Михаила Васильевича почти нет информации. Известно, что старший брат Иван умер и оставил хозяйство на Акимовском Михаилу, а также, по схеме С. Корягина, что у него был сын Василий 1891 г.р. Из этого же источника известно, что Иван Васильевич окончил Виленское пехотное юнкерское училище по второму разряду, награждён серебряной медалью в честь коронации Александра III. Службу начал в 22 полку, ещё рядовым, в 1872 г. С 1875 г. – юнкер (в полку). В хорунжие произведён 16 .4.1878 г. Службу первоначально проходил в полку №3. В сотники произведён в 1880, есаулом стал в 1889. С февраля 1894 – в №4-м, Платовском полку (как и младший брат). В 1899 стал станичным атаманом. Жена – дочь полковника Голубинцева Надежда Алексеевна. Вышел в отставку с чином войскового старшины в 1906 г.

Другой брат прадеда – Пётр, умер бездетным, двадцати девяти лет отроду. Он также окончил Виленское пехотное училище. Участник Русско-турецкой войны, на которую попал ещё портупей-юнкером, неоднократно отличался в боях. Награждён орденами: Св. Анны четвёртой степени (анненский темляк), Станислава третьей, серебряной медалью в память войны и румынским железным крестом за переход Дуная. Хорунжий с 15.11.1878. Сотник с декабря 1880. Служил во всё том же, «семейном» четвёртом полку. Умер 5 мая 1885 г. Не отсюда ли – рассказы о георгиевском кавалерстве в годы Русско-Турецкой войны.

О детях Анны и Василия и племянника Василия, о их судьбах неизвестно пока ничего. Впрочем, в разысканиях Карягина относительно седьмого поколения Антоновых (конец XIX– начало XXвв.) встречаются два Василия – неизвестно, какой станицы. Один – просто Василий – из юнкеров Новочеркасского училища произведён в прапорщики 1.2.1915 г.(т.е. примерно 1894 — 1895 г.р. Ю.С.). Служил в 4-м Донском отдельном казачьем батальоне. С 13.2.16 г. – хорунжим, с 2.ноября т.г. – сотником. За отличия в боях награждён Анной 3 ст. с мечами и бантом. Другой – как раз Василий Иванович, но1890 г.р., окончил Новочеркасское же училище хорунжим с 1.9. 1917 г. Служил у белых, на август 1920 г. состоял в офицерском резерве, из коего исключён в отставку по болезни сотником. Этот мог и не эвакуироваться; в таком случае, он скорее всего погиб с приходом красных.

Там же, на С.37., содержится интересная информация об оказавшихся в эмиграции дочерях Михаила Васильевича: «… Зинаида, Лидия… — во ВСЮР (сёстрами милосердия? Ю.С.) Эвакуированы в декабре 1919 г. – марте 1920 г. На май 1920 г. в Югославии. На 16 июля 1920 г. – в Донском Мариинском институте в Югославии (Волков ГАРФ,ф.5982, д.177,179. Списки эмигрантов)».

Старая фотография сохранила облик моей прабабушки Евгении Николаевны, урождённой Плетнёвой, рядом с внушительным мужем, в окружении сыновей и дочерей – подрастающих и совсем маленьких. Нет лишь точной даты на переснятом фото. Поскольку дети ещё не все «в сборе», т.е. не родились трое последних (ещё одна девочка – близнец Васи умерла), можно предположить, что это примерно 1907-8 г.г.

Какой она была после смерти мужа? В 1992 г. встреченная нами в Чернополянском дедушкина ровесница, Мария Матвеевна Воронкова, ныне покойная, вспоминала: «Жили Антоновы в зелёном домике с голубыми ставнями. Ходила она (Евгения Николаевна) всегда в длинном чёрном платье, бегусенькая такая, к нам за нардеком заходила. Дочки её у нас в школе учительницами были».

О роде прабабушки тоже следует сказать. Хотя бы кратко. Плетнёвы были таким же офицерским родом донских дворян. Как и архивные дела о дворянстве Антоновых, дела о дворянстве Плетнёвых хранится в фонде Департамента Герольдии в ЦГИА (ф.1343, опись 27, дела 3401-3403). Гнездо их – соседняя Старогригорьевская. Дворянство получили (именно эта ветвь – на десять лет позже – в 1850 году) по заслугам прадеда такого же ветерана наполеоновских войн и кавалера российских орденов. В роду было двое войсковых старшин, все остальные представители – обер-офицеры. Все служили – в Царстве польском, Грузии, стерегли границы «у содержания кордонов», на Кавказской линии, сражались в войнах с турками и поляками. Одного офицера из этого рода упоминает Адриан Карпович Денисов в конце восемнадцатого века в своих мемуарах. Сотник Плетнёв награждён орденом за первую войну с Наполеоном. Хорунжий Плетнёв погиб в 1812 г и увековечен на мраморной плите в храме Христа Спасителя. Так же как и у Антоновых, этот род уходит в восемнадцатый век и теряется в нём, не оставляя каких-либо преданий. Принципиальная разница лишь в том, что дворян Плетнёвых в России несравненно больше, чем на Дону (всего два рода), а Антоновы – все донские дворяне (9 родов – соответственно – дел о дворянстве) и лишь единственное исключение – один род дворян Псковской губернии (по данным фонда б. Департамента Герольдии Ю.С.).

Пожалуй, наиболее выдающимся из Плетнёвых стал брат Евгении Николаевны Александр 1876 года рождения. Окончив Донской кадетский корпус и Константиновское артиллерийское училище, он послужил в донских батареях, а затем поступил в Александровскую военно-юридическую академию. По окончании её служил воспитателем в родном корпусе, а с двенадцатого года – преподавал правоведение и историю в Новочеркасском казачьем юнкерском училище. Сведений о его участии в Мировой войне нет, зато, благодаря изысканиям профессора А. В. Венкова известно, что в Гражданскую войну он служил в штабе Донского войскового атамана и даже возглавлял военно-судную часть Войскового штаба, став на этой должности полковником. По сведениям Надежды Михайловны – депутат Войскового Круга. Последний раз упоминается в Болгарии, в 1933 г., в качестве старшего группы Атаманского военного училища. Однако, по словам троюродного брата автора, внука Зинаиды Михайловны Антоновой Сергея Иванова, Александр Николаевич благополучно дожил в Болгарии до конца пятидесятых годов.

Колоритной фигурой был и их отец – титулярный советник Николай Петрович, женатый на крещёной калмычке Надежде, в честь которой назвали потом одну из дочерей Евгении Николаевны. В 1860 году он поступил на только что открытое педагогическое отделение Донской войсковой гимназии. Через год его окончил со званием учителя станичных училищ и стал одним из первых четырнадцати профессиональных педагогов в донской глубинке, возглавив Усть-Медведицкое приходское станичное училище. В том же году получил чин урядника, а через восемь лет – «за усердие» — первый классный чин губернского регистратора. Перебравшись в Новогригорьевскую, Николай Петрович, в конце концов, дослужился до своего «потолка» — чина титулярного советника (равного капитану). Пребывая в этом высоком звании и, надо полагать, сознании своей исключительности (не офицерам чета, коих в любой станице по нескольку), он отказал соискателю руки его дочери –хорунжему Антонову. Однако это не остановило молодых людей. Сей счастливый брак всё же состоялся – «убёгом». Столь дерзкое нарушение родительской воли повлекло полный разрыв отношений молодых с отцом жены. Лишь после смерти зятя Николай Петрович начал помогать семье дочери.

В заключение приведу, как приложение, упомянутое выше письмо дедушкиной сестры тёти Нади, поскольку оно, главным образом посвящено Плетнёвым и их «Платовской легенде». Написано оно в 92 году, в ответ на вопросы моего дяди Владимира Дмитриевича Моисеева. Письмо, помимо множества интересных подробностей содержит ошибки, сознательные искажения и умолчания. Сохраняю его без редактирования, исключая места, содержащие события уже описанные в данном тексте, с точностью до буквы. Очевидные ошибки и места, требующие примечаний обозначаю звёздочками (*).

«Вера Плетнёва – это родная дочь брата моей мамы Евгении Николаевны Плетнёвой – Александра Николаевича Плетнёва. Он был членом Войскового круга области Войска Донского. Был он в звании генерала*, окончил Военноюридическую академию. Он был нам родной дядя по маме. Жил он в Новочеркасске с дочерью Верой и с Лидией Ивановной Дроновой, наследницей знаменитого конзавода лошадей донской породы. Жена его, мать Веры, умерла от туберкулёза в Ялте, где она жила несколько последних лет. Вера, (совсем маленькая) жила с отцом и Лидией Ивановной. Были мы с Верой ровесницами и дядя Саша попросил маму прислать меня к ней. Было нам лет по семь. Лиза привезла меня к нему. Это уже после смерти папы. Вскоре началась гражданская война. Перед этим дядя Саша устроил меня в Донской институт. В начале гражданской войны Новочеркасск переходил из рук в руки и после второго раза Александр Николаевич уехал в Чехословакию* и очень скоро там умер*.

Вера Плетнёва – наша двоюродная сестра осталась в Новочеркасске с Лидией Ивановной и доживала со своей дочерью, и давно уже умерла тоже в Новочеркасске, никуда не выезжая. Я уже сказала, перед событиями дядя Саша поместил меня в Донской институт, как раньше назывался Институт благородных девиц, где уже учились две мои старших сестры Зина и Лида. Их потом увезли во Францию** а меня к маме на Акимовский хутор на Дону. Я сильно тосковала по маме. Дома с мамой были т. Таня, Вася и Лёня, потом приехала Лиза. И вот я долго с удивлением вспоминала, что дядя Саша каждую субботу приходил в институт и брал нас к себе на воскресенье, а меня, такую маленькую, в день поступления подвёл к институту, остановился, в аллее, дал мне в руки какие-то бумаги, показал на дверь и сказал: «теперь иди туда сама и отдай эти бумаги».

В дверь эту заходили очень нарядные люди с девочками. Я была очень застенчива и не решалась спросить его, почему он со мной не идёт. А теперь Ефим (муж Ю.С.) объясняет мне – потому что там были две моих старших сестры и меня могли не взять. Я пошла, швейцар, также, как и другим, открыл вторую дверь

Я подала бумаги даме, что сидела за столом. Она посмотрела их и передала другой. Переговорили о чём-то, подозвали пепеньеру** (институтка, сдающая на аттестат зрелости), что-то сказали ей также по-французски. Она взяла меня за руку, отвела к таким же девочкам, как и я. Классная дама отвела к нас, где нас переодели в форму (тёмнозелёное платье, длинное, камлотовое с белыми рукавами, подвязанными к нему белым фартуком и белой пелериной с красными бантами). Пепеньера эта Зоя Ежова, отличница, красавица, потом мой шеф. Судьба этой Зои сложилась в высшей степени трагично, как и её подруги Вари Крузенштерн, тоже пепеньеры. Училась я там отлично, потому и была как бы прикреплена к ним.

Дома оставалась т. Таня. В Донской устроить четвёртую, наверно, было уже невозможно, и, как рассказывала потом Ваша мама, т.е. Лиза, дядя Саша обратился в Смольный на основании разрешения учить детей по льготе за М.И. Платова по линии Плетнёвых, известного по войне 1812 г., того самого атамана, командира и графа (потом и основателя Новочеркасска), за которого благодарное отечество дало право учить на казённый счёт всех его потомков. Смольный сразу же принял тётю Таню. Потом он был эвакуирован из Петрограда в Новочеркасск. Я видела смолянок на прогулке по Новочеркасску в воскресенье. Вела их начальница, говорили, что это знатная княгиня. Но вид у неё был очень простой женщины, в платке, просто одетой. * В Королевство сербов, хорватов и словенцев (Югославию) Ю.С.

* Правильно – пепиньерка (от франц. Pepiniere-питомник. В.Д. Моисеев )

Метки: Казачество. Казаки

Группа на Facebook

Facebook Image

Группа во вКонтакте

Канал на YouTube: