Русские традиции - Альманах русской традиционной культуры

Статьи по этнологии

Деревня Водла и её округа: межэтнические связи и архаические элементы культуры

вкл. . Опубликовано в Этнология Просмотров: 1329

К.К. Логинов Согласно “Списку населенных мест Олонецкой губернии по сведениям за 1905 год” [21: 258] деревня Водла была центром крохотной сельской округи (малой округи) Водлинского общества Корбозерской волости Пудожского уезда, насчитывающей всего четыре деревни. В д. Водле тогда проживало 198 человек, в Нижнем Падуне - 47, в Верхнем Падуне - 54, в Вирозере - 33 человека. В Водле находились церковь и земская школа. Почтовая дорога отсутствовала, хотя до уездного города было 65 верст, до волостного управления - 32 версты.

ВодлаКруг привычных брачных связей (средняя округа) включал свою волость, только на северо-востоке и востоке при их большем удобстве путей сообщения в него входили поселения южного Водлозерья, Черевского и Кумбасозерского волоков, ведущих в Каргополье. Круг праздничных и наиболее отдаленных брачных связей (большая округа) Водлы расширялся за счёт Пречистенского погоста в Водлозерье, погоста в д. Вершинине Вершининской волости (Кенозерье) Каргопольского уезда, а на западе — погоста в Усть-Колоде (современное Кубово) Пудожского уезда. В уездном городе Пудоже в конце XIX – начале XX веков жители Водлы из-за трудностей далекого пути по реке Водле бывали только в случаях самой настоятельной необходимости: при вызове в суд или для призыва на службу в армию. В летнее время в Пудож попадали пешком в обход через Водлозерье, отчего путь удлинялся вдвое. Благодаря оторванности Водлы и её округи от городских центров революция 1917 года изменила лишь социальные условия существования жителей, но традиционная культурная среда здесь продолжала существовать почти в полном её объёме ещё несколько десятилетий.

КартаШоссейная дорога, соединившая д. Водлу с центром Пудожского района, была построена в конце 1950-х – начале 1960-х годов. По соседству с деревней, чуть ниже по течению реки, был организован одноименный лесопункт. Началось строительство жилья и производственной базы, инфраструктуры крупного лесного поселка, в том числе средней школы, медпункта, дома культуры, почты. Близкое соседство с лесным поселком спасло д. Водлу от исчезновения с карты Карелии. В поселок стало стекаться население ближней и средней округ, привлекаемое бесплатно предоставляемыми квартирами и высокооплачиваемой работой. Сельскохозяйственное производство в окрестных деревнях прекратилось, сами деревни перешли в разряд неперспективных поселений, жизнь в них постепенно замерла. Люди приехали в поселок из Чуялы, с Вамы, с Верхней и Нижней Половины, с Верхнего и Нижнего Падуна, из Вирозера, с Заволочья и деревни Волок, из Корбозера, Кумбасозера и Тамбичозера, с Салмозера. Таким образом, культурное единство былой округи поддерживалось еще несколько десятилетий за счет общения стариков непосредственно в поселке и в деревне Водле.

Народная культура населения Водлинской округи не раз привлекала внимание исследователей. Первым на этот район Карелии обратил внимание И.С. Поляков [18]. В 1960-х годах в Водле записывали сказки фольклористы В.П. Кузнецова, М. Нигметова и О. Устинская [25; 29], в 1970-х годах музыкальный фольклор д. Водлы и её округи записывала музыковед Т.В. Краснопольская [9; 10]. Огромную собирательскую работу фольклорного, музыкального и этнографического наследия населения Водлы с 1964 года проводит московская исследовательница А.С. Монахова [15: 50–53; 28]. Ею же были организованы комплексные научные экспедиции по изучению культурного наследия деревни Водлы и её округи в 2002 и 2003 годах, в работе которых принял участие автор данной статьи [27; 28]. По экспедиционным материалам опубликована статья Т.В. Карнышевой с анализом этнических стилевых черт певческой традиции в округе деревни Водлы [6: 42–45]. Местные исторические предания, разнообразный этнографический материал, и, что особенно важно, предметы традиционной материальной культуры активно собирались для Краеведческого музея при Водлинской средней школе воспитанниками школьного кружка краеведения, которым в настоящее время удачно руководит Т.И. Грибкова.

Этническую историю населения в “средней” округе деревни Водлы можно возводить к первоначальной истории заселения края. По исследованиям петрозаводского археолога В.Ф. Филатовой в восточной Карелии раньше всего (в середине VII тыс. до н. э.) были заселены берега Онежского озера, а миграция людей в бассейн реки Водлы и далее на север началась спустя почти целое тысячелетие [23: 243]. Разведочные работы археолога М.Г. Косменко, выполненные летом 2003 года в верхнем Поилексье и северном Приилексье [24], позволяют утверждать, что путь из Онежского озера по рекам Водле, Илексе и Нюхче к Белому морю был открыт уже в мезолитическую эпоху, не позднее середины VI тысячелетия до н. э. Этот вывод представляется весьма существенным, поскольку близость к важной транспортной артерии в отсутствие сухопутных дорог имела важнейшее значение для населения, обитавшего в бассейне реки Водлы.

На вопрос, знаком ли был в эпоху мезолита путь из бассейна Водлы на восток через Черевский и Кумбасозерский волоки, в настоящее время ответить невозможно из-за недостаточности археологических источников, хотя о чертах сходства культур бассейнов Онежского озера и Водлы с мезолитическими культурами бассейна реки Онеги археологи говорят достаточно уверенно [23: 243–244]. В следующую археологическую эпоху, в неолите, когда население перешло от оседлого к подвижному образу жизни, путь на восток, без сомнения, уже был открыт. В период существования так называемой Каргопольской и Позднекаргопольской археологических культур восточное Обонежье и Поонежье (западное Заволочье) представляли собой единую культурную провинцию [7]. Культурное же единство на протяжении столетий на столь протяженной территории могло поддерживаться лишь при наличии регулярных и достаточно оживленных межродовых и межплеменных контактов. В любом случае представляется ошибочной точка зрения, что путь на восток в Заволочье из Обонежья был открыт лишь в «новгородский» период колонизации Русского Севера [6: 42].

После продвижения в середине I тысячелетия до н. э. в Карелию из-за Урала носителей “ананьинского пласта древностей” [1: 5–6, 370–372, 375] возникла новая (прибалтийско-финско-саамская) этноязыковая общность, сложившаяся на основе местного этнического компонента, ассимилированного пришлым, уральским [1: 371–372, 375; 16: 193–194]. Древнейшее финно-угорское население на территории Русского Севера принято именовать прасаамами. Прибалтийско-финско-саамская общность, просуществовав до конца I тысячелетия до н. э., распалась, как предполагается, на прибалтийско-финскую и саамскую. На территории, примыкающей к Финскому заливу, формировались прибалтийские финны, а к северу и востоку — саамы. Период аккультурации прасаамов саамами в басейне Водлы, как считается, продолжался с конца I тысячелетия до н. э. по VIII век н. э. [8: 190]. В X -м – первой половине XI века археологи в бассейне Водлы фиксируют сосуществование двух археологических культур: безкерамической, тяготеющей к Фенноскандии, связываемой с саамским населением, и культуры грубой лепной керамики, близкой керамике юго-восточного Приладожья , и относящейся к предкам нынешних вепсов [1: 274; 8: 190]. Кроме того, приладожский компонент древней веси (приладожская чудь ил и кольбяги скандинавских саг) для контроля за потоками пушнины в наиболее ответственных точках древних торговых путей основывал свои долговременные колонии. По мнению А.Ю. Жукова, пудожское предание о замке “панов” на Городовом острове на Водле имеет отношение именно к такой колониии древней веси X века, а отнюдь не к “панам” периода польско-шведской интервенции XVII века [5: 256]. Сосуществование саамской и древней вепсской охотничье-рыболовецких культур в бассейне Водлы объясняется разной направленностью их хозяйственной деятельности. Саамы были классическими охотниками на северного оленя, для вепсских же охотников главной целью была пушнина для участия в “византийско-западно-европейской меховой торговле на пути из варяг в греки”. В Пудожье известны стоянки саамов ХII –ХIV веков [1: 285]. Саамы и вепсы, согласно житийной литературе, в районе Муромского озера проживали совместно еще в середине ХIV века [2: 11].

В 1078 году после подчинения Старой Ладоги Новгороду на Русский Север, в том числе в бассейн Водлы, стали проникать представители еще одного прибалтийско-финского этноса — карелы [13]. Принято считать, что преимущественно ими была колонизована территория Пудожья севернее Водлы, а южнее её — по большей части вепсами [17]. В XIII – XIV веках карелы и вепсы в Пудожье начали переходить к земледельческой оседлости [12: 43–44]. Начало массовой колонизации русскими крестьянами Обонежья и Пудожья пришлось на вторую половину XIV века. Колонизационный поток русских крестьян из Псковско-Новгородских земель в XV веке дополнился в Пудожье множеством крестьян из московских земель со стороны Белого озера, а затем и Кенозера [12].

Самый ранний письменный документ, фиксирующий оседлые крестьянские поселения в бассейне Водлы, относится к 1563 году. “Писцовая книга Обонежской пятины” указывает на наличие густой сети деревень в нижнем и среднем течении реки Водлы, а также на Водлозере [31: 173–178], но обнаруживает полное отсутствие поселений в верховьях Водлы, то есть на месте будущей деревни Водлы и всей её малой округи. В последней из “Писцовых книг Обонежской пятины” Ивана Аничкова и подьячего Ивана Венюкова (за 1678 год) обнаруживается та же картина: на Салмозере, в Тамбичозере, Корбозере, Усть-Колоде указаны десятки жилых и запустевших деревень и починков [30: л. 284 об и след.], а на верхней Водле нет ни одного поселения.

Отсутствие поселений между территориями северных погостов не должно удивлять. При господствующей подсечной системе земледелия полоса незаселенной территории до 20–40 вёрст ширины была насущно необходимой, чтобы было где делать подсеки. Однако нельзя забывать, что речь идет не о редко населенных северных территориях, а о густо населенном Пудожье. Например, озеро Водлозеро от берега Онежского озера отделяло 40 верст, но в этой полосе укладывалась часть деревень Водлозерского погоста и едва ли не все поселения Челмужского. На ранних этапах новгородской колонизации отсутствие поселений в верховьях Водлы, вероятно, объясняется противостоянием новгородцев и местного чудского населения, грабившего торговые караваны на волоках. Даже в наше время жители Водлы помнят о Разбойном острове у слияния Сухой Водлы с рекой Вамой, где разбойные люди грабили терпящих бедствие путников [27: л. 36]. Ещё напряженнее обстановка была во время освоения русскими Обонежья и Заволочья. Окончательную победу русских над “гибнущей” и “враждебной чудью” (по М.В. Витову) народные предания относят к временам Василия Темного, то есть к XV веку [3: 120–137].

Видимо, совсем не случайно на Черевском волоке в Заволочье не сохранилось ни одного прибалтийско-финского топонима или гидронима, а на Кумбасозерском волоке таковыми являются лишь собственно река Кумбаса и Кумбасозеро. Полное исчезновение топонимов, созданных предшествующим народом, возможно лишь в одной ситуации: их не усвоили, по c кольку предшествующее население было быстро истреблено либо полностью изгнано со своих коренных земель. Именно это, скорее всего, случилось на начальном этапе освоения торгового пути в верховьях Водлы, на Черевском и Кумбасозерском волоках. Сохранившиеся до наших дней топонимные свидетельства пути через Черевский волок отражают картину позднего заселения его русскими не из Пудожья, но из Заволочья. Гидронимы и топонимы здесь расположены в следующей последовательности: река Поча (т. е. начало), река Волошева (т. е. ведущая к волоку), деревня Яблонь-Горка или Волок (у Свиного озера), деревня Заволочье (т. е. расположенная за волоком ), река Черева (т. е. извилистая, как кишки в животе ). Новгородское название волока звучало как Волок Кенский (т. е. ведущий на Кенозеро) на Мышьих Черёвах .

Черевский и Кумбасозерский волоки в разные периоды истории имели разную значимость. Новгородцы их, наверное, не очень ценили, пока Новгород владел южными входами в Заволочье, а Вологда была волостью новгородской. Значение их возросло, когда Москва покорила Новгород, перекрыла высокими пошлинами и прямыми запретами торговлю с Каргополем, Архангельском и в целом с Заволочьем через южные волоки. Как только необычную оживленность Черевского волока в 1497 году заметил московский писец Юрий Сабуров, он тут же наложил сверхвысокие пошлины на провоз по нему товара. Следующий писец при составлении “Писцовой книги 1563 года” по поводу Черевского волока заметил: “ а гости той дорогою ныне не ездят, а ездят новою дорогою ” [31: 177]. Нетрудно догадаться, что товары из реки Водлы стали возить рекою Кумбасой через Кумбасозерский волок. После постройки Петербурга, перемещения торговли с Западной Европой из Архангельска на Балтийское море значение торгового пути через волоки на притоках Водлы снова резко упало. Правда, до постройки Мариинской водной системы и начала подвоза готовой муки с Волги прямо к Повенцу волоки были загружены подвозкой хлеба с Каргопольщины в старообрядческие общежительства Выгореции. После ввода в строй “Мариинки” волоки эти использовали только местные жители и водлозеры, которые возили менять свою рыбу в хлебное Кенозерье.

Отсутствием поселений на верхней Водле до начала XVIII века объясняется один из парадоксов, возникающих при картографировании распространения в Пудожье народных напевов, например, групповой причети. Её ареалы примерно совпадают с границами волостей Пудожья, но в верховьях Водлы обнаруживается отсутствие групповой причети [10: 402, рис. 5]. Отсюда можно сделать вывод, что она сформировалась в Пудожье до начала XVIII века, пока на верхней Водле населения еще не было. Также напрашивается второй вывод, что хотя бы часть населения, прибывшая в верховья Водлы в XVIII веке, появилась извне Пудожского уезда, из Каргополя, где бытовали иные певческие традиции. Особенностями истории русской колонизации края объясняется еще один этномузыкальный феномен. Богатые и разнообразные певческие традиции на совместном “входе” Псковско-Новгородского и московского колонизационных потоков в восточное Обонежье (в районе Андомского и Саминского погостов) по мере продвижения на верхнюю Водлу скудеют. На “входе” в Заволочье в районе Черевского и Кумбасозерского волоков от “саминско-андомского круга певческих традиций” остаются одни обрывки, а в Заволочье они совершенно исчезают.

Место первого поселенияЕсли о происхождении д. Вирозера и её первопоселенцев мы имеем самые подробные сведения благодаря работе И.С. Полякова [19: 106–107], то с происхождением населения д. Водлы и других деревень “малой” её округи положение выглядит пока совсем неясным. Правда, имена первопоселенцев Водлы народное предание называет совершенно точно: это некие Богдан и Насон [26: л. 23]. Но оно не говорит, откуда они прибыли. Нет даже обычного в подобных случаях упоминания о беглых солдатах либо стрельцах. В самом деле, можно ли было прятаться от сыска на самом оживленном водном пути этой местности? Недаром же первопоселенец д. Вирозера, опасаясь наказания за участие в стрелецком бунте, выбрал место для жительства вовсе не на реке Водле, а в значительном от нее удалении. Мы полагаем, что остальные поселения малой округи д. Водлы были основаны приверженцами старой веры на позднем этапе старообрядческой колонизации Русского Севера. Это место было для них удобным в нескольких отношениях: оно оказывалось в наибольшем удалении от приходских церквей Водлозерского и Корбозерского погостов. К тому же в наличии здесь поселений прежде всего были заинтересованы именно старообрядцы Выгореции для транспортировки своего хлеба с приобретенных ими в Каргополье земель [22]. На возделывании полей и транспортировке хлеба за одно пропитание работали добровольные помощники старообрядцев, именуемые трудниками , которые были выходцами из самых разных волостей Олонецкой губернии, но, надо полагать, ближе к Каргополю, работали каргопольские трудники. Им могли предложить поселиться на верхней Водле старцы из Выгорецкого монастыря. Холостая молодежь могла взять жен из деревень Корбозерской волости, как это сделал первопоселенец Вирозера. Косвенным подтверждением старообрядческого происхождения местных деревень служит наличие в прошлом на всех кладбищенских могилах “малой” округи д. Водлы погребниц из досок в виде намогильного домика [26: л. 29 и др.]. Такими же были могилы на кладбище оплота старообрядчества Корбозерской волости на Салмозере. Устройством погребниц над могилами старообрядцы выделяли своих усопших среди захоронений сторонников ортодоксальной церкви.

Впрочем, откуда бы ни пришли первопоселенцы малой округи д. Водлы, они постепенно, но неизбежно должны были воспринять культуру местной крестьянской среды.

На территории, которую мы определили как большую округу д. Водлы, И.С. Поляков первым выделил список слов, часть которых восходит к старорусской речи и к речи дославянского населения края [19: 87–94]. Исследователь также отметил, что местные охотники варят пищу в бересте, точно так же, как это бывало у жителей каменного периода [19: 101]. Мы тоже попытаемся показать прибалтийско-финские заимствования и архаические элементы в традиционной культуре населения малой округи д. Водлы. Славянскую архаику в рамках данной статьи анализировать не будем. Укажем лишь на феномен бытования среди населения верховий Водлы таких названий рыб, как турыш , камса и сарган (последнее — в прибалтийско-финской облитерации — саргач ). Они известны в других частях Карелии, но прежде были привычны для русского населения Поволжья, что еще раз указывает на восточное, а не только западное направление потока колонистов, освоивших ближнюю округу д. Водлы.

Заимствования в крестьянской культуре отражались по-разному. Иногда они проявлялись в материальном, т. е. предметном виде. Заимствовались, как правило, орудия и приемы труда в области охоты и рыболовства, реже — дославянского земледелия. Дославянское наименование предмета тоже могло быть заимствованным, а могло получать русское наименование. Часто происходило лексическое заимствование для обозначения предмета или явления из окружающей действительности, с которым русские переселенцы до прихода в район Водлы не сталкивались. Изредка дославянская лексика вытесняла какое-либо старорусское слово, для чего приведём список лексических заимствований:

Летучая мышь — ашкут (тёмное слово); место для летнего сна на сарае — бугра (кар. pugri — с тем же значением); заливной луг — вадега (пр/фин vadag — болото); мелкий окунь — вагаль (тёмное слово); ящерица — жижлик (вепс. siz lik — с тем же значением); забить пыж в ствол — закинжить (вепс. kinged — сжимать, спрессовывать, кар. kindii — тугой, плотный); ветки ивы сверху стога сена — кагачи (кар. kagat s u — в том же значении); вереск — канабра (вепс. kanabra — в том же значении); обрубать сучки — карзать ( karsta — с тем же значением); поплавки на сеть и невод — кибры , кябры (вепс. — kibrik в том же значении); самка глухаря — коппалуха (кар. koppala — глухарь); низина, поросшая елями — корба (ф. korpi — в том же значении), куй , куек (кар. kuikka — в том же значении); большая транспортная лодка — куйто (кар. kuitti — лодка); мост через реку — лава ( кар., вепс. lava — с тем же значением); мелкое место в озере — лахта , лахтина (ф. lahti , вепс. laht — залив); лесной дух — лембой (ливвик. lemboi — нечистый, дьявол); заливаемый водой покос, тинистое место — лива (по Калиме, из ф. liiva — ил, тина); поплавок над устьем невода — ловда (ф. lauta , род, п. lauduksen — доска); лоскут — липачек (вепс. lipas — лоскут); каменистая отмель в озере — луда (олон. luodo — с тем же значением); печень щуки или налима — макса (кар., вепс. maks — печень); понимать — малтать (кар. maltoa — понимать); пастбище на материке — мандера, матера (ф. mantere — материк); нестроевая сосна — мяндак (кар. mandu — сосновый лес на тощей почве); мелкая рыба — мойва (ф. moiva — рыбная молодь); настроить охотничью ловушку — напарандать (вепс. parandan — настроить охотничью ловушку); охотничий костёр — нодья (вепс. nody , nuotio — с тем же значением); мелкий подлещик — парик (кар. parikka — мелкий лещ); слепни — пармаки (вепс. parm — с тем же значением); внутренняя часть сосновой древесины — пинда (ф., вепс. pind — с тем же значением); старые изношенные одежды — рибуши , рипсы (ф. ripo , вепс. robeh — тряпка); бурный участок реки ниже порога — пуганда (вепс. puganda — узкое место в реке); рига — ригач (ф. riihi — гумно); коробочка из бересты — рубуша (вепс., кар. robeh — с тем же значением), старые одежды, лохмотья — рипаки , рипсы (вепс. ripak , ripsuk , ф. ripo — с тем же значением); намывать ручку двери после нищих — ритукивать (кар. ritikka — грязнуля, retu — грязь): салака — салага (вепс. salag — с тем же значением); пролив — салма (вепс. salm , кар. salmi — с тем же значением); полоска бересты или щепа — сарга (вепс. sarg — с тем же значением); крупный окунь — саргач (тёмное слово); мелкий лещ — тарабара (олон., тёмное слово); рыба, напоминающая леща — турыш (тёмное слово); шест с воронкой на конце для отпугивания рыбы бульканьем воды — торбало (олон. tarbo , вепс. tarboin — с тем же значением); связка соломы — тукач (ф. tukku , вепс. tuk — с тем же значением); гравий — чура (вепс. t s ur — гравий); нарост на дереве либо олений мох — шашта (коми s a s ta — мох); рыбьи жабры — шаглы ( s agla — с тем же значением); задний конец рыболовной ловушки — юнда (карел. junda — ряд сетей).

На предметном уровне и в сопровождении дославянской лексики от дославянского населения края была заимствована только курма — сетная ловушка, устанавливаемая в заколы на сильном течении и грузовая лодка — куйто для перевозки товаров за волоки в Заволочье. Дославянским заимствованием является также устройство крюка над загнетком для углей в русской печи при варке пищи в котле. Традиция делать особой формы зарубки и наносить рисунки и знаки на сосны аналогична традиции карельского карсикко . На нескольких соснах на острове у порога Печки (напротив д. Водлы) имеются зарубки, напоминающие людские личины. В 1930-х годах на этом острове на одной из сосен у места самоубийства юноши на почве несчастной любви было вырублено “сердце” с четырехконечным крестом внутри — своеобразная модификация древней традиции. Кронштейны крыш местных домов в округе д. Водлы обрабатывались так, что имели валик или два валика, что, по принятой среди архитекторов Карелии классификации, позволяет их отнести к кронштейнам вепсского типа [4: 265]. Центральная фигура традиционной трехчастной композиции оконных наличников в д. Водле выполнена по вепсскому образцу — в виде расширяющейся вниз усеченной пирамиды с перпендикулярным навершием, а не в виде узкой стрелки с маленькой головкой, как принято у русских или карел (в наличниках олонецкого типа ). Заимствования населения округи д. Водлы в музыкальной культуре отражены в работе Т.В. Карнышевой [6].

Таким образом, общее число заимствований в культуре населения округи д. Водлы выглядит незначительным в сравнении с количеством прибалтийско-финских заимствований, например, русских Водлозерья [13] или русских Заонежья [11]. При этом очевидно, что местное население не использует, например, такой прием, как подвешивание над огнём котелка на крюке, встречающийся повсеместно у русских Карелии и считающийся заимствованным от дославянского населения. Вместо крюка используют шест, именуемый тагун , заимствованный из тюркских языков. Особо отметим также, что вязальную иглу с отверстием посередине [26: л. 17, 23; 27: л. 13, 27] для вязания из шерсти мужской промысловой одежды они именуют русской иглой (иногда — медной иглой , даже если она изготовлена из железа), хотя такая игла — одно из самых распространенных и обычных русских заимствований Карелии от дославянского населения края. Последний пример ещё раз приводит к мысли о том, что население малой округи Водлы пришло из Заволочья, где данный элемент культуры не имел всеобщего бытования, а само это население еще не вполне осознавало себя русскими. Именуя спицу из железа медной иглой , оно как бы относило данный элемент традиционной культуры к культурному архаизму.

К архаическим элементам культуры малой округи д. Водлы можно также отнести паловую соху-кокору (без железных сошников) и вершинку — верхушку молодой елочки для запахивания семян репы на засеянном подсечном участке. Архаизмом доземледельческого периода в культуре водлинского населения было использование на зимней охоте волокуши из лосиной шкуры, а также бараньих шкур, прошитых вдоль и с завязками под коленом вместо сапог [27: л. 14–15]. Такая обувь не только архаичнее вепсских сапог, пошитых на одну колодку, но даже нганасанской обуви из оленьих камусов с круглой, а не удлиненной, как у всех других народов России, подошвой. Волокуша из лосиной шкуры тоже более древний элемент охотничьей культуры, чем самая примитивная саамская волокуша кережа. К саамскому пласту культуры следует относить загонные охоты на оленя. Для их организации охотники с Водлы вместе с колодозерцами совершали охотничьи экспедиции на Водлозеро в период замерзания Водлозера. Две или три сотни оленей выгоняли одновременно из леса на озеро, где те почти не могли передвигаться по гладкому льду. Далее животных добивали ножами и топорами [20: 57]. Водлозеры в таких истребительных охотах на оленя не участвовали, но и не препятствовали в этом своим соседям.

Литература и источники

1. Археология Карелии. 1997. — Петрозаводск.

2. Барсов Е.В. Преподобные Олонецкие пустынножители / ПКОГ на 1868–69 год. — Петрозаводск, 1869, Ч. Ш. — С. 3–66.

3. Витов М.В. Археологические данные как источник по колонизации Русского Севера // История СССР. — 1964. — № 6.

4. Гришина И.Е. Традиционное жилище Водлозерья (типологический анализ по материалам натурных исследований) // ПКНВП, Вып. 2. — Петрозаводск, 2001. — С. 263–266.

5. Жуков А.Ю. Водлозерье и Водлозерский погост в Х–Х V веках / Национальный парк “Водлозерский”. Природное разнообразие и культурное наследие. — Петрозаводск, 2001. — С. 255–261.

6. Карнышева Т.В. Заметки по этнической индефикации стилевых черт певческой традиции сел верхнего течения реки Водлы / Локальные традиции в народной культуре Русского Севера (Материалы 1У международной научной конференции “Рябининские чтения 2003” ). — Петрозаводск, 2003.

7. Косменко М.Г. Многослойные поселения южной Карелии. — Петрозаводск, 1992.

8. Косменко М.Г. Археологические памятники и основные этапы истории древней культуры Водлозерья / Природное и культурное наследие Водлозерского национального парка. — Петрозаводск, 1995. С. 181–191.

9. Краснопольская Т.В. Песни Карельского края. — Петрозаводск, 1977.

10. Краснопольская Т.В. Северное Обонежье в свете данных этномузыковедения / Очерки исторической географии. Северо-запад России. Славяне и финны. — СПб, 2001. — С. 390–408.

11. Логинов К.К. Материальная культура и производственно-бытовая магия русских Заонежья. — СПб, 1994.

12. Логинов К.К. О динамике расселения саамов, вепсов, карел и русских на территории Карелии / Культурные коды двух тысячелетий. — Петрозаводск, 2000. — С. 42–46.

13. Логинов К.К. Основные компоненты традиционно-бытовой культуры русских Водлозерья / Национальный парк “Водлозерский”. Природное разнообразие и культурное наследие. — Петрозаводск, 2001. — С. 267–272.

14. Логинов К.К. Этническая история Восточного Обонежья и этнографического Заонежья / Очерки исторической географии. Северо-запад России. Славяне и финны. — СПб, 2001. — С. 360–369.

15. Монахова А.С. Экспедиции в деревню Водла // Живая старина, 2001. — № 2.

16. Муллонен И.И. Заметки о топонимии Водлозерья / Природное и культурное наследие Водлозерского национального парка. — Петрозаводск, 1995. — С. 216–225.

17. Мызников С. А. Лексика прибалтийско-финского происхождения в русских говорах Обонежья / Автореф. канд. фил. наук. — СПб, 1994.

18. Поляков И.С. Этнографические наблюдения во время поездки на юго-восток Олонецкой губернии. — СПб, 1973.

19. Поляков И.С. Три путешествия по Олонецкой губернии. — Петрозаводск, 1991.

20. Рыбников П.Н . Материалы для исследования рыболовства и охоты в Олонецкой губернии. Охота в Пудожском уезде / Памятная книга Олонецкой губернии 1866 год. — Петрозаводск, 1866. Ч. II . — С. 57–70.

21. Список населенных мест Олонецкой губернии по сведениям за 1905 год. — Петрозаводск, 1907.

22. Старостина Т.В. Социально-экономическая жизнь и политика церкви 70–90- х годов Х VII в., обусловившая распространение старообрядчества в Олонецком уезде / Выговская поморская пустынь и ее значение в истории русской культуры. —Петрозаводск, 1994. — С. 97–100 .

23. Филатова В.Ф. Древнейший этап истории Водлозерья / Национальный парк “Водлозерский”. Природное разнообразие и культурное наследие. — Петрозаводск, 2001. — С. 239–245.

Архивные источники

24. Косменко М.Г. Предварительный отчет об археологической разведке в северной части национального парка “Водлозерский” (Онежский р-н Архангельской обл.) — НВП, № 1/87.

25. Кузнецова В.П. Расшифровки магнитных записей из д. Водла Пудожского района КАССР / Архив Карельского научного центра РАН (АКНЦ), ф. 1, оп. 1, кол. 93.

26. Логинов К.К. Полевой дневник экспедиции в д. Водла ( 2002 г .) / АКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 627.

27. Логинов К.К. Полевой дневник экспедиции в д. Водла ( 2003 г .) / АКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 630.

28. Монахова А.С. Видеозаписи, сделанные в д. Водле и её округе / Фонограммархив Института ЯЛИ Карел. науч. центра РАН (ФАИЯЛИ), кас. № 40–49.

29. Нигметова М., Устинская О. Расшифровки магнитофонных записей, сделанных в д. Водле Пудожского района КАССР / АКНЦ, ф. 1, оп. 1, кол. 102.

30. Переписная книга 1678 года Ивана Аничкова и подьячего Ивана Венюкова / РГАДА, ф. 1209, оп. 1, д. 1137, ч. 2.

31. Писцовые книги Обонежской пятины. 1496, 1563 гг. — Л., 1930.

К.К. Логинов (г.Петрозаводск)

Присоединиться к группе на ФэйсБук

 
Русские традиции - Russian traditions
Группа: Общедоступная · 1 350 участников
Присоединиться к группе
 

Наш канал на YouTube: