Русские традиции — Альманах русской традиционной культуры

В пользу богохранимых пчёл. — Нечаева Г.Г.

Рукопись 1832 г. из фондов Гомельского музея и языковая модель мира

В заговорах более всего привлекает семиотическая структура многослойного кодирования содержания текстов. Например, взаимосвязь мифологических представлений и реальных обстоятельств, объединяемых ритуалом, – с прагматическим вектором, их «сосуществование» в едином моделируемом пространстве, и более того, их «соучастие» в самом моделировании этого пространства.

В фондах музея Гомельского дворцово-паркового ансамбля хранится рукописный cборник 1832 г., который поступил из Гомеля. В простой тетрадке в 1/8, на 16 листах, т.е., 32 страницах [КП 15955]. Рукопись вся посвящёна молитвам и заговорам «в пользу богохранимых пчёл». Всего текстов не менее 20 – 23 (не нумерованы), но некоторые развёрнуты на две-три страницы и представляют несколько блоков с разными адресатами. Известен только один подобный белорусский рукописный сборник пчельных заговоров 1805 – 1819 г.г., опубликованный Е.Р. Романовым [14], и он имеет 16 страниц и близкое число нумерованных текстов (23). Сравнение двух памятников чрезвычайно продуктивно, но представляет специальную задачу. Сегодня сосредоточимся на образном мире гомельского сборника. Его автор – грамотный пчеляр, старообрядец, судя по написанию имени Христа под титлом «Іс» (у православных «Іис»), а значит, принадлежит местной ветковско-стародубской культуре. Он поместил здесь не только тексты, но и описания действий, совершаемых с ульями и пчёлами в течение года, что обычно для заговорной практики. Они привязаны к народно-христианскому календарю и кругу святых, к которым следует обращаться, а также обращены к природным силам, образам животных и растительности, к предметам, атрибутам, локусам – реальным, религиозным и мифологическим, что находим и в романовском сборнике.

Ветковская культура – достояние Беларуси и России

Вся наша многовековая история наглядно иллюстрирует
неразрывную связь судеб белорусского и русского народов.
И биография белорусского города Ветка – ещё одно тому
подтверждение. Так распорядилась судьба, что после трагедии
раскола Русской православной церкви, именно ветковская земля
на многие десятилетия стала центром русского старообрядчества.

Здесь русская старообрядческая культура и бытовые традиции
тесно переплелись с местными, сформировав тем самым в этом
регионе самобытную народную культуру, которая внесла
неоценимый вклад в культурную традицию Беларуси и России.

Бесценные экспонаты этой культуры сегодня собраны и бережно
хранятся в Ветковском музее старообрядчества и белорусских
традиций. Собрание музея, которому посвящается эта книга, —
бесценное наследие Союзного государства, ещё одно яркое
свидетельство неразрывной связи судеб наших народов.

Григорий Рапота,
Государственный секретарь Союзного государства

Ветковский музей старообрядчества и белорусских традиций. — Беларусь

Экспозиционная площадь ВМНТ в 2006 г. составляет 380 м².
11 залов основной экспозиции размещены на трёх уровнях исторического особняка и экспозиционной пристройки.
Выставочная площадь в филиале музея в г. Гомеле – 65,7 м².
Количество экспонатов в постоянной экспозиции – 768 (ОФ 550, НВФ 218).

Музей имеет высокий потенциал как объект туризма. В конце 1980-х был включён во всесоюзные туристические маршруты и принимал до 60 тысяч гостей в год. В 2004 году включён в туристический проект «Золотое кольцо Гомельщины». Во 2-м республиканском конкурсе “Познай Беларусь” в номинации “Лучший музей года” ВМНТ был отмечен специальной грамотой “За сохранение и возрождение традиций”.

В 2006 году число посетителей составило около 11 тысяч – из РБ, а также из-за рубежа. Установилось мнение о музее как об одной из жемчужин Беларуси.

Своеобразие музея определяется тем, что в нём представлена художественная культура и творчество нескольких народных традиций интереснейшего региона на юго-востоке Беларуси (Гомельская область) Прежде всего, православной белорусской деревни и старообрядческой Ветки – исторического центра посадского раскола к. XVII – XVIII веков.

Воинская икона Ветки. Иконопись

Лишь воинство, на битву отправляясь,
Такой иконе молится: вверху –
«Возбранной воеводе» уподобясь –
Благословляет Дева с облаков.

Не сами ли они в полдневном скоке,
Овеянные светом золотым,
Незримо – предводители святые,
«На росну коню», только воеводе

Явившись верному – как копья блещут!
Сияют шлемы, падают лучи
На свежие листы, где сохнут буквы
Их летописи – три-четыре строчки

Гасподні празнік. Уваскрэшанне Хрыстова, Паска, Пасха, Вялікдзень

Этот день в наших деревнях называют: Уваскрэшанне Хрыстова, Паска, Пасха и ещё — Вялікдзень.[1]

На наш взгляд, именно в последнем слове наиболее ярко проявляется всё величие этого дня и осознание носителями традиции его места в своей жизни.

Мы калісь у бабы пыталі: “Баб, чаго Вялікадня?” Яна гаворя: “Вялікадня. Гасподзь жа даў Вялікадня. Дак, прымецця, які дзень вялікі. Самы вялікі дзень па-божжаму. Тыя дні — малыя, а еты дзень такі, ужэ, бальшы. І ўсе гаворяць: “Госпадзі! Святоя Вялікадня прышло!”[2]

К этому дню по-особенному прибирали в домах:“А было ж — масты не мылі ад Вялікадня да Вялікадня.[3]В Красных углах снималичарнабрывікі” и вешали самые красочные рушники.[4] И таким же образом переодевали “Свечи”, как, например: “К Паске пераадзену. Патом первы Пятроўскі пост будзя, патом пераадзену ў галубоя, а тады — Спасаўскі пост, і апяць я перадзяю, у міня штук пяць плаццяў, а патом — Пакроў, як і к Паскі — у белая. А чорная — у первы дзень паста (Вялікага). Толькі на Вялікі — чорная, а Спасаўскі, Пятроўскі — у галубы, розавы, сірэневы”.[5]

К этому дню готовили самую красивую одежду и покупали обновки:

Династии мастеров-книжников Ветковско-Стародубского региона

С момента своего возникновения в конце XVII в. и на протяжении почти всего XVIII в. Ветка в силу исторических обстоятельств являлась крупным духовным центром старообрядцев.

Как и все старообрядческие киновии, ветковский центр стал мощным источником долгого сохранения и своеобразного развития русской средневековой книгописной традиции «внутри» культуры Нового времени.

Формируясь на границе Речи Посполитой с Московским государством, ветковская рукописная традиция приобретала самобытные черты в активном взаимодействии культур восточнославянских народов – русского, белорусского и украинского. Однако как целостное явление ветковское искусство рукописной книги оформилось именно на территории Беларуси, оказавшись органично вплетенным в историю белорусской культуры.

К концу XVIII в. в Ветковско-Стародубском регионе сложился своеобразный художественный стиль в оформлении рукописных книг. Истоки его возникновения рассматривались в статье «Истоки формирования художественно-декоративного стиля в оформлении рукописной книги Ветки» [1]. Выявлению основных стилистических особенностей, их развития посвящены такие публикации, как «Мастацкае афармленне веткаўскіх рукапісных кніг XVIII стагоддзя» [2], «Мастацкае афармленне веткаўскіх рукапісных кніг XIX – пачатку XX стагоддзяў» [3]. Этот стиль, получивший название «ветковский», продолжал жить и развиваться в XIX в., все более наполняясь живительной силой от истоков народного искусства. И это не удивительно, поскольку в этот период создание рукописных книг из монастырских скрипториев переходит, преимущественно, в дома простых слобожан.

Иранский компонент у северян и особенности этнографических тканей междуречья Сожа – Ипути

Традиции тканых рушников-набожников на юго-востоке Беларуси и в регионе её порубежья с Россией и Украиной тесно сближаются своими границами, храня при этом самобытность [1]. Возможно, среди других причин здесь отразилась и древняя ситуация сближения в этих местах границ славянских племён. Именно здесь, на востоке и юге Гомельщины и в соседних районах Брянщины и Черниговщины, встречаются друг с другом древнейшая браная техника ткачества, сохраняющая ещё индоевропейский чин геометрического орнамента, и закладная техника, чьё происхождение, столь же древнее, связывают с культурой кочевников. Две встречных волны глубоко входят друг в друга, рождая множество переходных традиций в этом же регионе (н-р, рушники по реке Чечоре (Чечерский р-н Гомельской обл.) [2]. Так рождается и техника переборных рушников.

Распространение закладной техники ткачества осторожно относят к началу XX века, в связи с влиянием на белорусский восток соседних южнорусских и украинских губерний, где такое ткачество бытовало и ранее. «Впрочем, судя по стилистике орнамента закладной техники… знакомство белорусов с данным способом украшения рушников произошло значительно раньше XIX столетия» [3].

Особое место в истории таких влияний занимает деятельность Кролевецкого центра ткачества [4] (с конца XVII в., Черниговская губ., теперь в Сумской области) [5]. “Начало” в ткачестве было “мужицкое” (кролевецкая традиция) [6]. Архаическую схему обнаруживают кролевецкие композиции.

Мастера большой Ветки. Ж-л "Союзное государство" № 8-9 2017

Журнал "Союзное государство"
№ 8-9 (126-127), август-сентябрь 2017

Музей в старообрядческом городке на Гомельщине хранит древние традиции и шедевры мирового уровня

В 1978 году для музейного помещения им выделили маленькую комнатку в местном клубе. Туда поместились 25 старообрядческих икон, 10 старинных книг и этнографический скарб — всего около ста предметов. С этого начинался Ветковский музей старообрядчества и белорусских традиций имени Фёдора Григорьевича Шклярова, в фондах которого сейчас более 11 тысяч экспонатов. Одних только рушников, скатертей и всякого шитого и тканого убранства — более 3500. А число икон XVII — начала XX века достигло 835. По преданию, одну из них — Казанскую икону Божией Матери — верующие принесли на руках из Москвы. Тогда, в 1685 году, из златоглавой пришли 12 старообрядческих семейств, которые основали Ветку. Какое-то время они стремились во всём подражать Первопрестольной и даже главную площадь на новом месте назвали Красной.

Моя ж ты родненькая, вот и довелось стренуться …

(Книжная культура Ветки).

Одним из важных аспектов, включаемых в понятие книжная культура, на наш взгляд, является этический. И заключается он не только в том, что Книга занимала особое место в нравственном становлении человека, но и в самом отношении к ней и к чтению. Удивительно то, что старообрядческая среда не только донесла до сегодняшнего дня древнюю книгу, но сохранила традиционную культуру общения с ней. Ту культуру, для которой характерно было признавать книгу «честнее чистаго злата и серебра и многоцветнаго бисера и камений драгих», поскольку «яко же птица бесъ крылъ не может на высоту возлетети тако и умъ не можетъ домыслитися бесъ книгъ како спастися» [23, л. 8]. Книга приравнивалась к свету. И, если «первый свет есть Христос бог наш» («душу просвещает»), «вторый свет – дневный» («очи просвещает»), то «третий свет – святыя книги» («обнажают и освещают все зло и добро в нас») [23, л. 11].

В предисловии к сборнику «Кириллова книга» (1644) чтение книги сравнивается с вкушением меда для праведных и грозным оружием для врагов: «Посем начинается сия бл[а]женная книга чести, аки камение драгое и бисерие нести, им яко медвеныя соты вкушати,… или яко оружием препоясався супостат сещи…» [5, л. 6]. А в послесловии она – «воистину подобна великому кораблю, обремененному великим богатством» [5, л. 560]. Эта книга изобилует записями на полях. Буквально следуя словам автора: «И вам бы возлюблении предобрую сию книгу неленостне прочитати и совсе усердием внимати», читатель XIX в. оставляет свои замечания, толкования, ссылки на другие источники, отправления к иным текстам этой же книги. Тем самым он становится собеседником автора. А эмоциональные пометы «зри!», «пойми!» с изображением «руки указующей», обращения к будущему читателю: «Отсель читай с рассуждением, умомъ разумевай» [5, л. 263], делают его нашим собеседником.

О семантическом сопоставлении композиций заговорных текстов и орнамента рушников

Неглюбская и Приснянская традиции

Собирая в Ветковском музее коллекции материальных и нематериальных (фольклор, обряды) памятников традиционной культуры одного региона, мы имеем дело с «микротрадициями», порождающими и те, и другие тексты, что даёт возможность изучать ситуацию на примере действительно родственных явлений. Основой выделения отдельных традиций послужили локальные особенности узорного ткачества, в частности, разные композиции орнамента на рушниках. Из словесных текстов были избраны заговоры. Как и рушники, этот жанр обладает наибольшей выразительностью композиции, имеющей древнее происхождение. Сравнение «словарей» и «синтаксиса» рушникового узора и заговорного текста обнаруживает и космологические соответствия в их строении. Первые результаты вошли в наше издание «Орнаменты Поднепровья» [1], а затем были обобщены в статье сборника «Заговорный текст. Генезис и структура» [2].

Из пяти корпусов текстов, обследованных нами, сегодня мы обратимся к двум, характеризующим две наиболее «противоположные» по ткачеству традиции. Одна (неглюбская) даёт поперечнополосатый тип рушника, фризы которого образуют зеркальную симметрию относительно центральной полосы-фриза, обособленной как некий зрительный центр. Другая (приснянская) характеризуется продольнополосатыми или диагонально-сетчатыми композициями узора, вообще не знающего поперечного деления орнаментального поля. Неглюбский тип распространён на границе Беларуси и России: в межречье Беседи и Ипути, вернее, их притоков Столбунки и Вихолки. Приснянский занимает правые берега Сожа и Беседи, вблизи её впадения в Сож [3]. В неглюбском рушнике чётко противопоставлены центр и края. В смене узоров можно наблюдать наследие магии плодородия, в её противопоставлении центральных символов урожайного поля краевым знакамстихийного мира. Соответствия можно обнаружить и в симметрии земледельческого календаря. Собственно, порождением раннеземледельческих культов геометрический орнамент и является. Встречное движение передаётся поэтапно, направлено к центру или из него.

Образ святого Николы в многочастных иконах Ветки

(Временно без иллюстраций)

1. Органичность многочастных икон для культуры Ветки

Многочастные образа, содержащие клейма с изображением отдельных чтимых икон и избранных святых, а также многофигурные композиции «избранных святых» известны во всех старообрядческих деревнях на Ветке. Собранные в регионе экспедиционные материалы по устной народной культуре иконы указывают на включение в состав многочастных изображений святых с «целебными» функциями. Об этом же свидетельствуют старообрядческие памятники (иконы, гравюры), в том числе и местные, известные как «целебники»[1]. Сравнение варьирующегося состава святых в многофигурных иконографиях типа «Покрова», «Богоматери Боголюбской», «Богоматери «Всем скорбящим радость», расширение рядов предстоящих в «Распятиях» также указывают на включение святых целителей. Все три явления: многочастные иконы, композиции избранных святых, а также и расширение чинов святых в числе предстоящих в многофигурных иконографиях подтверждают органичность и цельность этого процесса для старообрядческой культуры и, прежде всего, для Ветки. Доказательство живости явления – и участие в нём иконографических изводов, связываемых с местными традициями. Впитавшая в себя потенции многих древнерусских иконописных центров, Ветка развивалась в синтезе и переработке принесённого мастерами опыта, не только технологического, но и духовного. Рукописные памятники иконографического ‘собирательства’ сегодня хорошо известны. Таковым является, например, привезённый в Московский университет и рассмотренный в публикации И. В. Поздеевой «громадный конволют» XVII – XVIII вв. «Сборник, основная часть которого написана в начале XVIII в., полностью посвящён чудесам Богородицы и является своеобразной и очень полной энциклопедией русской мариологии»[2]. Однако одним из стилеобразующих факторов послужила фольклорная ситуация сосуществования мастеров и их заказчиков. В результате икона оказалась воспринятой в едином духовном пространстве народной культуры, как неотъемлемая её часть, глубоко погруженная в незримые, материально не осязаемые слои.

Обряды и обычаи деревни Шерстин Гомельской области Беларуси

Данная публикация подготовлена автором на основе его бесед с жительницами деревни Шерстин Ветковского района Гомельской области.1 Беседы с ними происходили в 2008, 2009, 2011 годах. Моими собеседниками, среди других, были самые старшие представители деревни: Иосиф Афанасьевич Матеушев (дзед Осіп), 1908 г.р., Евдокия Ефремовна Гончарова, (баба Дуня), 1919 г.р., Александра Александровна Гончарова, 1929 г.р. и Анна Даниловна Чуешкова, 1927 г.р. Хочу высказать огромнейшую признательность заведующей Шерстинской библиотеки Елене Николаевне Романцовой, которая познакомила меня с этими замечательными людьми. Эти люди лучше всех своих односельчан помнят и знают историю своей деревни, её традиции и обычаи. Именно так о них отзываются представители более молодых поколений:

“Мацеушаў Осіп Афанасівіч, кагда мы прыхадзілі к яму, ён нам расказываў усё. Бацюўку рвасказываў, как бурылі нашу цэркаў, у каком гаду. Памяць у яго была очэнь харошая. Яму было сто гадоў, мы з ім гаварылі, ён нам расказываў многа што. Помер у том гаду, было сто тры гады яму, ён памёр”.

“Баба Дуня вабшчэ песні ўсе. Яна прыхадзіла ка мне усігда ў бібліяцеку, яна проста адзінокая, ей не было куды дзецца. Яна кожны вечар ка мне гуляць. Я на рабоце (в библиотеке), яна прыхадзіла ка мне проста. Яна і песні, яна да паследняга дня помніла ўсё”.

Ромбы целинные и засеянные. Геометрический чин знаков в археологических и этнографических памятниках

В статье «Судьба одного знака. Археология Почепа и современная этнография» мы поставили вопрос о сближении данных археологии и этнографии на региональном уровне, обратившись к сравнению позднезарубинецких глиняных сосудов Верхнего Подесенья [Амброз А.К., 1964, с. 68; Заверняев Ф.М., 1969, с.108] и тканых рушников традиций пограничья Беларуси и России. И те, и другие артефакты содержат знаки-символы. Они считаются индоевропейскими по происхождению и относятся к геометрическому чину, сложившемуся, как полагают, во ІІ–І тыс. до н. э. В древности, вероятно, система ромбов связывалась с образом земли, а разные конфигурации ромба – с множественностью «стадиальных» образов её божеств. Так, ромб с крючками «был символом матери-земли плодоносящей, знаком плодоносящего поля» [Амброз А.К., 1966, с. 22]. Варианты косого креста, в том числе и с крючками на концах, возможно, несут «мужское начало» в магии плодородия. Нам известны и белорусские «ромбы с крючками» и «крюки» на пряслицах раннего железного века, синхронных верхнедеснинским находкам (рис. 1: 7–9). Размещение подобных знаков на археологических артефактах не носит орнаментального характера, напоминая, скорее, магическое нанесение символов.

Следовательно, в I–II вв. н. э. на указанной территории этот геометрический чин был ещё жив, а символы «имели отношение к идеологии». Далее знаки исчезают с керамики и для периода славянских племён там не известны. Однако, то же «неорнаментальное», асимметричное нанесение геометрических фигур находим на фрагментах узорных тканей из смоленских курганов XI–XIII вв. (рис. 1: 1). Мы не прослеживаем здесь судьбы геометрических знаков в восточнославянской средневековой христианской культуре, хотя, очевидно, это значимый параллельный ряд их развития. Говоря только о глине и тканях, заметим, что «внезапно» геометрические символы возникают на орнаментальных поясках белорусской посуды XVII–XVIII вв., причём оттиски отдельных штампов стремится к повтору асимметричных групп знаков. Возможно, это влияние орнаментации тканых поясков, которыми обрядово опоясывали сосуды, например, в чине свадьбы.

Рубаха как игра в мир

1. Штоб свае на Тым свеце пазналі…

Неглюбская традиция, к которой относился и посёлок Гибки, – уникальна. Именно она сохранила до второй половины 20 века чин тканья, вышивки и ношения народного костюма (старых неглюбчанок и сегодня хоронят в «своей» одежде, «штоб свае на Тым Свеце пазналІ»). Неглюбка дала самое большое собрание тканых и вышитых женских рубах (только в Ветковском музее их более двухсот), донесла самую живую систему орнамента (орнаментальные элементы здесь имеют свои имена, а многие узоры происходят от древнейших раннеземледельческих культовых знаков с возрастом в несколько тысячелетий).

Можно сказать, что информация, сведенная в данную систему – код одежды – моделировала весь мир. Благодаря сравнительной полноте представления, именно неглюбской традиции мы можем сегодня задать вопросы о том, каков был этот мир. Свой «текст» в книге культуры оставили и Гибки. Небольшая коллекция в 33 предмета (начала 20 в. – 1950-х г.г.) из этой деревни – выразительна.

Синтаксис обрядового текста

Ткачество – обряд – фольклор. Регион юго-востока Беларуси.

Символика орнаментальных элементов представляется большей частью как историческая реконструкция древних значений на уровне отдельных фигур. При этом не учитываются соположения знаков, их своеобразный синтаксис в конкретных композициях орнамента. [1] Между тем, разнообразие данных одного региона, как археологических, так и локальных этнографических традиций, говорит о системах отдельных знаков. [2] Восходящие к древнему геометрическому чину, эти системы свидетельствуют о его разной исторической судьбе. Разный «синтаксис» геометрических культовых символов прослеживается здесь уже с древности, в материалах, начиная с эпохи бронзы по XI – XIII вв. [3] Сопоставление археологических и этнографических артефактов позволяет приблизиться к пониманию действительных культурных процессов. Ветковский музей работает в этом направлении, уже более четверти века изучая традиционную культуру юго-востока Беларуси и порубежья с Украиной и Россией. [4]

Самыми выразительными «различителями» отдельных традиций являются тканые узорные рушники. Наш опыт их систематизации обнаруживает богатый материал, позволяющий выйти за рамки одного орнаментального элемента в область его «синтаксического» соположения и упорядочивания. О том, что такое развёртывание может быть различно, говорит сам факт существования различных по традициям устойчивых композиций. Именно к рушникам и их обрядовому контексту наиболее применимо следующее положение: «Орнамент чаще всего приурочен к предметам, имевшим сакральную функцию… Тем самым дополнительно подтверждается связь знаковой системы, из которой развивается орнамент, с ритуалом. Для древнейшего времени план содержания этих обеих систем знаков практически совпадает». [5]

Судьба одного знака. Археология Почепа и современная этнография

В ходе раскопок 1950-х г.г. позднезарубинецких селищ Верхнего Подесенья, производившихся Ф. М. Заверняевым и А. К. Амброзом, были обнаружены керамические сосуды и их обломки с нанесёнными на них по сырой глине геометрическими знаками, представлявшими собой два варианта «раннеземледельческого культового символа – ромба с крючками» [Амброз А. К., 1966, с. 20]. Как писал Ф. М. Заверняев, «такие знаки … были встречены уже не раз, причём на Почепском селище имеется четыре такие находки» [Заверняев Ф. М., 1969, с.108]. Символы известны во многих древних культурах, считаются индо-европейскими по происхождению и относятся к геометрическому чину, связанному с магией плодородия, сложившемуся, как полагают, во ІІ – І тыс. до н. э. Размещение подобных знаков на зарубинецкой посуде не носит орнаментального характера, напоминая, скорее, магическое нанесение символов. Следовательно, в 1 – 2 вв. н. э. на р. Судости этот геометрический чин был ещё жив, а символы имели отношение к идеологии «почепских» племён [Амброз А. К., 1964, с. 68].

Занимаясь семантикой орнамента на тканых рушниках, мы, безусловно, не раз обращались к работам археологов, впервые поставивших вопросы о символическом значении древних знаков. Материалы с близкой нам Десны привлекли внимание прежде всего. Однако этап поиска для местных материалов общекультурных аналогов пройден, и сегодня всё настоятельнее встаёт вопрос о сближении данных археологии и этнографии на региональном уровне.

Тексты текстиля

Композиция: орнамент рушника // фольклорный текст

1. «Различители» отдельных традиций – тканые узорные рушники.

О древности происхождения узоров свидетельствует участие в их композициях разных знаков единого фонда (геометрического чина), восходящего к системе ранне-земледельческих культовых символов [2, с. 11 – 22; 5, с. 96 и далее]. В основе этой системы лежат два ‘главных знака’: крест (прямой и косой кресты) как возможный ‘мужской’ символ и ромб как символ земли-женщины. Продленные стороны ромба трактуются обычно как ростки, ромб с крючками – как знак урожая [2, с. 22; 11, с. 41 – 52].

О том, что развёртывание последовательности знаков может быть различно, говорит сам факт существования различных по традициям устойчивых композиций. Именно это даёт возможность выйти за рамки одного орнаментального элемента в область его «синтаксического» соположения и упорядочивания. Нами накоплен такой опыт [3]. Именно к рушникам и их обрядовому контексту наиболее применимо следующее положение: «Орнамент чаще всего приурочен к предметам, имевшим сакральную функцию… Тем самым дополнительно подтверждается связь знаковой системы, из которой развивается орнамент, с ритуалом. Для древнейшего времени план содержания этих обеих систем знаков практически совпадает» [7, с. 106]. Ритуалом порождён и обрядовый фольклор, поэтому сама структура текстов (тканого и словесного), их композиция могут быть сопоставимыми, с весьма архаическим характером их подобия.

Тканые рушники — зоны взаимодействия традиций: Краснополье – Красная Гора

Локальные традиции народной культуры, в том числе и ткацкие, не пребывают в неизменности. Процесс их взаимодействия между собой представлен в спектре переходных вариантов предметов, сочетающих или наследующих особенности двух и более «прародителей». Это активнейший механизм развития и преобразования традиций. Выясняя его законы, можно реконструировать и более глубинные по времени процессы – реализовывавшиеся в промежуточных, не дошедших до нас памятниках, но приведшие к доступным исследователю образцам. «Явления географических границ» в этом смысле обладают самой яркой выразительностью. Они представляют наибольший интерес, как в синхронном, так и в диахроническом аспектах. Юго-восток Беларуси – уникальная зона. Количество и разнообразие техник ткачества и композиций орнаментов здесь достигает наивысшей плотности, свидетельствуя о «встречных волнах» нескольких исторических периодов.

Самые глубинные – восходят к доисторическим эпохам и находят соответствия в орнаменте археологических артефактов. Некоторые могут относиться к славянской древности, так как именно в этом регионе сходятся главные водные потоки – «рука рек», вдоль которых происходило расселение и взаимодействие славянских племён (Припять, Днепр, Сож, Беседь, Ипуть). В непосредственный контакт здесь входили дреговичи, кривичи, радимичи и северяне, имевшие разное «археологическое наследие» в своих традициях. Наиболее доступны исследователю процессы 19 – начала 20 вв. и позднее, дошедшие в непосредственно сохранившихся памятниках и зафиксированные в анализе исторических факторов, влиявших на этнические процессы этого времени.

Узорные народные ткани и «подсознание» культуры

Память выселенных деревень

1. Рушники как тексты

Уже более четверти века коллектив Ветковского музея занимается изучением ткацких традиций региона. Среди множества вопросов – происхождение и семантика орнамента рушников[1]. Ткачество, угасающее сегодня, представляло когда-то целое пространство перетекающих друг в друга традиций с особыми фондами орнаментальных знаков, техник, композиций узора. Памятники, собранные во время музейных экспедиций (а это более тысячи рушников), хранят уникальную и во многом не расшифрованную информацию этнического, эстетического характера. Порой история здесь погружается в археологию. Бесконечное разнообразие орнамента тканей выявляет, однако, действовавшие в этом древнейшем виде человеческой деятельности единые законы. Они, безусловно, имеют семантический характер. Рушники предстают как тексты духовной культуры – в многочисленных вариантах отдельных традиций. В этом смысле мы попытались «прочитать» и узорные ткани из отселённых деревень Ветковского района. Ибо это возможность услыхать голоса теперь ушедшие и неповторимые.

Экспозиция как … архетип и космология

Архетипы — врожденные психические структуры,
первичные схемы образов фантазий, которые содержатся
в "коллективном бессознательном" общества;

Тексты материальной и духовной культуры: от взаимных иллюстраций к взаимопереводу

Вещь информативна. В музейных коллекциях и экспозициях, в этнографических изданиях она реализует свои исторические и локальные особенности как член разнообразных парадигм: технологической, материала, вариантов формы, утилитарного предназначения, художественных достоинств. В рассказе экскурсовода, в тексте исследователя она предстаёт чаще всего как иллюстрация – пример таких парадигм. Но сами они принадлежат пространству науки.

Есть другой подход, когда та же вещь предстаёт в свойственном ей окружении – “в интерьере” жилья, ремесла, обряда и т. д. Но здесь вещь оказывается ещё более молчаливой, воспринимаясь нами как знак таинственной и внеположенной нам реальности. Рассказ воспроизведёт фрагменты былой жизни, она оживёт или нет перед нами в зависимости от установок и обоюдного таланта говорящего и слушающего. Чаще всего мы узнаем, как делалась и для чего служила вещь. Если создать звуковой «фон» (иллюстрацию с помощью фольклорных текстов, например), мы как бы услышим «голос традиции». Однако прямого взаимодействия вещевого и духовного памятника в их индивидуальности тут нет.

Группа на Facebook

Facebook Image

Группа во вКонтакте

Канал на YouTube: